Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
Мне ненадолго удалось высвободить локоть. Попытка размахнуться и стукнуть кого-нибудь из тех, кто ломал мне сейчас кости, провалилась: часы стали слишком неподъемными.
Бессмысленно, если под Перестройку попадет целый этаж. Возможно ли отправить его по частям? Самое время проверить.
– Вова! – заорал я, стараясь игнорировать боль в плече. Еще чуть-чуть, и оно выскочило бы из сустава. – Шахта!
Вытащить хотя бы его. Дать Ире шанс, в котором она так нуждалась. Оплатить долг.
Меня согнули в три погибели, с предплечий будто содрали кожу.
Я вспоминал изо всех сил. Наш блок, где знакома каждая щербатая ступенька, каждое похабное слово в лифтовой кабине. Окно на четвертом, баррикады Сидоровича на седьмом, криво выведенное «СТУКАЧ» на нашей герме… Огни в шахте.
Щелк. Свет.
Щелк. Тьма.
Чего-то не хватало. Во мне будто что-то отсырело, пропитанное потом с моего тела, слезами из моих глаз.
– Помоги мне, Вова, – рычал я сквозь стиснутые зубы. – Ты должен ее спасти! Подумай о той, кого любишь, о той, кому обещал вернуться! Дай мне направление! Шахта…
– Да забей ты пасть! – Кулак несколько раз опустился мне на затылок.
Меня прижали к полу: бетон под щекой холодный, как кусок льда, цементная крошка впивается в висок, чье-то острое колено намеревается разъединить мои позвонки чуть выше поясницы.
Под хруст собственной шеи я все-таки выкрутил голову так, чтобы видеть Вову у самой шахты.
– Думай только о ней!
Это был вопрос веры. Моей в себя, его в меня. И мы поверили.
Я ожидал чего угодно – что он исхитрится и сбросит с себя удавку, что попытается ухватиться за лестницу или дотянется до тросов… Точно не этого.
Вовчик наклонился вперед, принимая тушу позади на спину, а затем резко оттолкнулся ногами, отправляя себя вместе со своим душителем в раскрытый зев шахты.
Время замедлилось. Звуки борьбы заглушил пистолетный выстрел. А сразу за ним мыльными пузырями лопнули последние попытки нашего сопротивления.
Кирзач заглянул в шахту, прощупывая дно лучами пары фонарей. Из меня вырвался сдавленный стон. Я даже не знал ее высоты.
– Ничё не понимаю. – Кирзач кивнул одному из своих людей: – Метнись проверь, где мы.
Все было кончено. Избитых и разоруженных близнецов свалили около стены – два вялых, безвольных тела, два комбеза, набитых тряпьем. Неподалеку заходился кашлем Сибиряк, держась обеими руками за грудь. Стреляли в него, но раны я не разглядел, судя по всему, пулю остановил кевлар.
Зою держали трое, за локти и за волосы. Кирзач встал напротив нее, заложив руки за спину и сверкая своей железной улыбкой.
– Видишь, как оно бывает, Зойка? Ты думаешь, что ты самая крутая на этажах, а потом бац! И допрыгалась. Допрыгалась, я тебя спрашиваю? Допрыгалась, паскуда, тварь?
Он бил наотмашь, звонко лупил раскрытой пятерней по лицу. Слева направо, справа налево. Не имея возможности заслониться, Зоя только жмурилась, не издавая ни звука.
– Тварь какая, паскуда! Ты подумай!
В тот момент, когда шустрая струйка из ее брови побежала по скуле, я поклялся убить его. Поклялся увидеть, как бетон ломает его кости и вся тяжесть Гигахруща выдавливает внутренности из его поганого тела. Но Гигахрущ не отвечал, когда был так нужен.
Вернулся человек Кирзача, приволок за собой слабо протестующего Лазарева, о котором все успели забыть.
– Вроде как мы на месте. Зато вот кого нашел!
Ученого пинком под колено усадили рядом со мной. Неужто пытался бежать?
Кирзач кинул короткий взгляд на шахту, затем на меня и развел руками.
– Ну что, кто из вас порадует папочку и отведет нас к схрону? У-у-у, тайное логово! Я весь в предвкушении. Что, нет желающих? Зоечка? Кучерявый? А мелкого куда потеряли?
Зоя молчала. Ненависти в ее глазах хватило бы утопить целый этаж.
Я лежал, обездвиженный, в той же позе. Кирзач наступил кончиком сапога мне на пальцы и присел, волосы на моем темечке зашевелились от его дыхания.
– Здоровские часы. Застежка только выглядит сложновато, сниму-ка их так.
Нож плавно опустился на мое запястье, и я ощутил, как сталь вжимается в кость. Боль обожгла секундой позже, и на самой границе зрения набухли чернильные пятна.
Гигахрущ заходил ходуном, с потолка посыпалась каменная крошка.
– Сейчас тут все развалится, – донеслось откуда-то сверху, но Кирзач не обратил внимания. Он не остановится, пока не оттяпает мне конечность.
– Хватит, – словно издалека услышал я обессиленный голос Зои. – Не надо. Мы отведем. Все мы. Живые.
Кирзач посидел еще с минуту, раздумывая над чем-то или делая вид, упиваясь моментом и продолжая давить на нож, затем сказал:
– Вот и славно.
Он легко расстегнул браслет, забрал часы и встал. Едва с моей спины исчез груз и мне позволили сесть, я прижал к себе горячую, пульсирующую руку. Кровь обтянула ее жутковатой перчаткой. Задрал голову к потолку с косой трещиной, которой еще недавно там не было. Знать бы, как обрушить его на врагов, не задевая друзей.
Наши припасы полетели из вещмешков на пол. Под одобрительные возгласы по рукам пошли патроны, лекарства и баночки с бурым биоконцентратом.
– Да вы Корпус обчистили, не иначе!
Кирзач поднял комок ткани в засохших пятнах – мой старый платок – и бросил мне.
– Обмотайся, а то истечешь раньше времени и наша Зоечка передумает. Да, Зоец?
Платок быстро напился новой крови. В складках ткани захрустел забытый сахар Пашина.
Кирзач навис над нами с Лазаревым.
– Вы как-то знали, что Перестройка затронет только шахту. Знали ведь? Ваши ученые штучки? Будет что послушать по дороге.
Он наклонился ниже и щелкнул у Лазарева перед носом железной челюстью. Затем у самого уха, и сразу около второго. Ученый отстранялся и всякий раз вздрагивал, тонко поскуливая. Кирзача это забавляло.
А у меня внутри все слиплось в холодный ком. Наиздевавшись, Кирзач расхохотался и обернулся к своим, чтобы бодрым голосом раздать указания, а я по-прежнему слышал в нескольких пролетах от нас отчетливое «клац-клац»…
***
Режим не терпит инакомыслия. Он умеет расправляться с теми, кто выделяется, рушит строй, идет наперекор.
Режим бесчеловечен и слеп, но нам есть чему у него поучиться.
Почему же мы не учимся? Почему допускаем среди нас таких, как Кирзач? Мы видим будущего человека, который с ранних циклов проявляет жестокость к сверстникам, и говорим: «перерастет, перебесится». Видим подрастающего человека, привыкшего не считаться с другими, брать все силой, и думаем: «перевоспитают». Видим готового человека, поколачивающего жену и подворовывающего на
