Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

– Так-так, еще раз. – Кирзач приблизился к нему крадущимся шагом. – Повтори.

– Вечно забываю, с каким контингентом приходится иметь дело, – пробормотал Рудаков, почесывая лоб, а потом добавил громче, делая акцент на каждом слове, будто для недоразвитого: – Сразу оговорюсь, что я не вас виню за ваше скудоумие, а скорее ту социальную безответственность, жертвой которой вы стали. Что ж, мне несложно переформулировать. Вы вломились в закрытый, специальный объект, курируемый Чрезвычайным Комитетом Гигахруща. И для убедительности позвольте позаимствовать привычную вам маргинальную лексику. Вам, простите, теперь «пиздец».

Я думал, его пристрелят на месте. Кирзач лишь затравленно оглянулся.

– Заткнулись все!

Все и так сидели тише некуда. Его люди обменивались непонимающими взглядами.

– Мне надо подумать. Да. Погуляйте пока, за этими я сам пригляжу. – Он вставил в рот папиросу и зашарил по карманам в поисках спичек.

– Здесь не курят!

– И это с глаз долой уберите!

Мы сидели с Зоей плечом к плечу. Со стороны могло показаться, что она подавлена, совершенно опустошена, но сквозь кевлар я чувствовал, как бежит электричество по ее мышцам, видел краешек закушенной губы. Она затаилась, выжидая удобную возможность для броска.

Я встретился глазами с Сибиряком. Он тяжело выдохнул, делая вид, что разминает ноги, а на деле чуть ближе подтягиваясь к оброненной за козлами треугольной кельме, которой здесь рыхлили «почву».

Мне тоже не помешало бы размяться. И не понарошку, руки ужасно затекли. Резиновый жгут плотно стягивал запястья, убивая кровоток, и захватывал часть платка, присохшего к ране. Отдирать наверняка придется с мясом. Другой конец ткани все еще лежал в моей ладони.

– Ты посмотри, как он курит, – хрипло заметила Зоя. – Взгляд такой важный, морщины на лбу, носом дым. Мудила в позе мыслителя. А как лихо щелчком пепел сбивает, сплошная показуха. Ты видел когда-нибудь, чтобы женщины так курили? Мальчишки раньше берутся за папиросы, потому что уже с детства учатся выделываться.

Я хмыкнул для вида, голову же заняло иное. Что-то не складывалось.

Не Рудаков ли не так давно плакался, что его проект не поддержала партийная верхушка? А тут уже откуда-то покровительство ЧК. То ли я прозевал какую-то деталь, то ли самый очевидный вывод и впрямь единственно верный: не все чекисты поддерживают путь Партии. И снова вспомнился Главко и его физиономия на плакатах о розыске.

Поганее всего, что за какую-то пару фраз мы растеряли в глазах Кирзача всю ценность. Рудаков сам того не понял, как своей откровенностью подписал нам смертный приговор.

От размышлений меня отвлек шум из вентиляционного короба, смонтированного под потолком вдоль стены. На фермах стоят продвинутые системы циркуляции воздуха, а потому размеры короба позволяли вместить в себя человека с должной сноровкой. Вот только то, что вспучивало сейчас прямоугольные стенки, продвигаясь по алюминиевой шахте, как по пищеводу, было куда крупнее и быстрее человека.

– Это что такое? – Кирзач одной рукой утопил окурок в грядке, а другой подхватил автомат.

Я встряхнулся, и с платка на пленку посыпались последние сахарные крошки.

«Оно любит сахарок».

Кирзач повел дулом и выдал очередь в три патрона. Пули прошили шахту насквозь, но не смогли остановить того, кто находился внутри. Ничто уже не остановит.

Короб с грохотом начал разваливаться на отдельные кубы. В теплицу забежало несколько человек Кирзача, встревоженных шумом, и в этот момент над ними проплыл Щелкун.

Огонь из Ералашей заставил нас прижаться к полу. Зоя опрокинулась набок и придвинулась ко мне, подставляя связанные руки.

– Давай, ну!

Я принялся возиться с ее путами, но жгут слишком глубоко врезался в кожу, и мои ослабевшие пальцы только соскальзывали с узлов. Я попытался изогнуться, чтобы достать зубами, – ничего не вышло, грызть резину оказалось совсем не то же самое, что грызть веревку, которой нас связывал Боря.

Пули стучали по оргстеклу, били разноцветные лампы, осыпая листву искрящимися осколками, со свистом срезали зелень. Стало понятно, что людям Кирзача раньше везло не встретить Щелкуна: знали бы они, с кем имеют дело, не тратили бы боезапас, а давно бежали не чуя ног.

Я отполз к Лазареву. Его руки стянуты спереди, как и у меня, так нам будет удобнее.

– Помогите мне! – прикрикнул я, выводя его из оцепенения.

Мой жгут сидел не так плотно из-за платка, но самому мне было не справиться.

– Не пытайтесь развязать, тяните за платок и жгут одновременно. Тяните же!

Боковым зрением я видел, как мечутся люди вокруг. В панике натыкаются на оргстекло, путаются в свисающей с потолка пленке, впопыхах переворачивают козлы с грядками. И умирают. Стремительно и неотвратимо, как некогда умирали твари под топором Влада.

Вовчик как-то рассказывал, что невозможно свернуть человеку голову с той же легкостью, как это показано в патриотических короткометражках про СМЕРШ. Не позволит напряжение шейных мышц. И если хочешь сделать все правильно, следует крутить не вокруг оси, а резким движением вбок, дергая подбородок жертвы вверх и в сторону. Нахлебавшись в сопли своей браги, он порывался продемонстрировать «приемчик» на нас с Димкой, пока Ира не вправила ему мозги.

Щелкун во всех этих тонкостях не разбирался, он просто хватал своей огромной лапищей очередного стрелка за голову и с непринужденностью, с какой обычно открывают тюбик биоконцентрата, поворачивал до хруста. Стрелок взмахивал руками, падал и больше не поднимался.

Лазарев налегал, сколько хватало сил, но жгут сдвинулся едва ли на сантиметр. Кожа на моих запястьях натянулась и побледнела, готовая порваться по невидимому шву. За пеленой боли я упустил, что мы с ученым больше не одни.

В нос ударил удушающий смрад горелой плоти.

Над нами навис Щелкун. В страшных ранах виднелось мясо, исходящее сукровицей. Такие раны не могло оставить ни одно оружие в мире, это кожа однажды лопалась от жара, выплескивая раскаленный жир. Сейчас она почернела и свисала лохмотьями.

Борода его не сгорела полностью, только обуглилась, стала жестче и напоминала щетку для обуви, отчего казалось, что его челюсть с идеально ровными зубами выпирает еще сильнее. Никаких резцов или клыков, сплошные моляры одного размера и цвета – серого. И никаких губ.

Он вернулся из ада. За нами.

Но в близко посаженных глазах, так поразительно похожих на человеческие, не читалось злости, одно любопытство.

Щелкун приоткрыл пасть, и я не увидел там ни языка, ни чего-либо иного, способного воспроизводить звуки. Тем не менее из глотки его поднялся отчетливый мужской голос:

– Ты нас сюда завел! Мы сдохнем здесь из-за тебя, только из-за тебя!

Лазарев осунулся, лицо его утратило всякое выражение, испарился страх. Он узнал.

Щелкун тем временем потерял к нам