Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
Я не мог дышать. Вновь пытался поймать частоту Гигахруща, настроиться на ту волну, которой нас всех сюда занесло. Мне одному было подвластно забрать нас подальше от «нового мира», задумавшего нас убить.
Секундная стрелка моих часов не двигалась – я проморгал момент и не запустил механизм обратного отсчета с началом Самосбора. Время умирает, если за ним некому следить. Секунд не осталось. Есть только сейчас и никогда…
На этот раз все произошло куда быстрее, браслет сдавил запястье с такой силой, что я услышал собственный пульс, а потом этаж погрузился во тьму.
Перепуганные люди сжали меня со всех сторон, в уши забивалось их тяжелое дыхание – единственный звук, что еще не угас. Я осторожно приподнялся, стараясь не стукнуться в темноте головой о подоконник. Мне не нужен был свет, я и так знал, что за окном снова то самое пересечение улиц. Перестройка вернула нас назад.
Я вернул.
Рядом взвыла Зоя. Резко, во весь объем легких. Так кричат не от ран, во всяком случае не от тех, что остаются на теле.
Кто-то из парней опомнился и включил фонарик. Зоя ползала на коленях, перемазанная до кончика носа, и лихорадочно подгребала к себе свежую, еще теплую биомассу, которая совсем недавно была Кортиком.
***
«Нет, я не знаю, как это работает. Нет, раньше такого не происходило. Нет, я не могу просто взять и перекинуть нас в любую удобную часть Хруща. Точнее, наверное, теперь и могу, но проверять свои способности в навигации как-то не хочется».
Я объяснил однажды, и больше, как ни странно, мы к этому не возвращались. Меня легко и чересчур буднично записали в диковины Гигахруща, в один ряд с тварями, которых не берут пули, и маскирующимся под Внешний мир Самосбором. А то и вовсе решили, что меня вырастили в пробирке в каком-нибудь НИИ, а история шлифовщика, потерявшего брата, лишь прикрытие. Не знаю. Главное, меня избавили от ненужных расспросов.
Лазарев настоял, чтобы «пропикать» мои часы своей коробочкой. Та вибрировала, едва не вырываясь у него из рук.
«Зашкаливает!»
Он тотчас предложил отправить их на исследования в Институт, уверял, что скрывать такой механизм от науки – настоящее преступление. Вот поэтому я и не хотел рассказывать ему о них раньше. В мои планы входило забрать из лап ученых образец для экспериментов, а не подкинуть новый.
Чтобы хоть немного утешить Лазарева, я поддел тонким лезвием и снял заднюю крышку часов, демонстрируя то, что уже видел сам: ничего необычного, если не считать два нефункциональных камешка, совсем не похожих на синтетические рубины, используемые в часовом ремесле.
«Кристаллы Гарина», – заключил ученый. Я попросил разъяснений, и он вкратце – если такое вообще применимо к манере Лазарева – пересказал мне самое основное из того, что знал об изобетоне.
– Но камни лишь вместилище, они никак не объясняют ваши способности!
Кто же я такой, товарищ Гарин? Неужто вы и правда достали меня из пробирки? Вы хотя бы пытались оставить мне подсказки или нарочно забрали разгадку с собой в крематорий?
Вторая тема, которую мы больше не поднимали, – Кортик. Зоя запретила о нем говорить. Он сделал то, чего было делать нельзя – посмотрел в Самосбор, – и поплатился. Все, на этом точка. Скорбеть и поминать принято по возвращении, среди живых, а не в окружении мрачных коридоров.
Но пустота, образовавшаяся в команде с его потерей, теперь была навечно с нами, тянула силы. Напоминала о себе, как дыра на месте зуба, которую нет-нет да и заденешь языком. В ней исчезли без остатка и взаимные подколки близнецов, и сдержанная самоуверенность Сибиряка.
– Я знаю, что они думают, – сознался мне как-то Лазарев шепотом. – О сотрудниках НИИ, о таких, как я. Думают, что чувств у нас не больше, чем у ликвидаторов под кевларом. Что нас волнуют только эксперименты, а люди для нас лишь расходный материал…
Я молчал, вглядываясь в ученого и гадая, не успел ли тот добраться до фляги Сибиряка.
– Моя предыдущая экспедиция… Отчасти они погибли из-за меня. Это я настоял отправиться в малоизведанный сектор. Они не были готовы. Твари загнали нас в угол, а потом и запах сырого мяса… Я выжил, мне повезло, просто повезло. И, поверьте, дважды в жизни человеку так повезти не может. Но они не были для меня расходным материалом. Я не хочу, чтобы вы так думали…
– Я так не думаю.
Вовчик, Зоя, я, наверняка близнецы и Сибиряк, а теперь еще, оказывается, и Лазарев – все мы таскали за собой мертвецов, вместе их хватило бы на небольшую армию. И не спали по ночам, подбирая для себя оправдания, почему живы именно мы, а не они.
Станет ли нам когда-нибудь легче? Не знаю. По крайней мере, одиночество мне в этом не грозило.
Я все чаще находил Лазарева с погасшим взглядом перебирающего свои записи. С тоской наблюдал, как исписанные академическим почерком страницы в одночасье теряют для него смысл. От запала первоисследователя в ученом не осталось и следа, теперь это был уставший, запутавшийся человек.
– Гигахрущ гораздо больше, чем следовало из теории окон, гораздо, – посетовал он как-то, когда я подсел к нему на привале. – Мои расчеты были в корне неверны.
– Мне жаль, – сказал я, все еще не до конца его понимая. Пусть его теория провалилась, но разве за эту экспедицию он не набрал материала на диссертацию-другую?
До меня дойдет гораздо позже, почему стареющие ученые покидают свои комфортные и безопасные лаборатории в НИИ и отправляются рисковать шеей на заброшках. Отдав столько циклов науке, Лазарев наконец желал получить хоть что-нибудь взамен, а новые вопросы вместо ответов только выбили его из колеи. Загадки и лабиринты рано или поздно утомляют и самых неутомимых натуралистов.
– Вы все-таки тот самый Гарин, – покосился на меня Лазарев, откладывая свои бумаги. – И как я не догадался, я ведь слышал, что у него сын. Позволил себе поверить в совпадение, что неприменимо в моем роде деятельности…
Мне нечем было удовлетворить его любопытство, про «отца» я знал не больше него.
– Гарин, кристаллы, изобетон и вы… Гигахрущ. Все это связано, и я хотел бы дожить до того момента, когда пойму как. Если это, конечно, не очередная тень в коридоре.
Я выгнул бровь. Лазарев чуть улыбнулся.
– Есть такая концепция… мысленный эксперимент. Справедливо назвать его философским. Попробуйте представить этаж, где все люди живут в кандалах.
Я кивнул. Представить
