Мёртвые души 11. Финал - Евгений Аверьянов
Враги это почувствовали почти сразу.
Они подошли ближе. Без резких бросков, без суеты. Уже не боялись моей контратаки, потому что видели: каждый шаг, для меня, дорожает всё сильнее. Инфляция, чтоб её. Фиксаторы начали работать смелее, подавление стало плотнее, удары — короче и точнее.
Я отвечал тем, что у меня ещё оставалось.
Телом, клинком и привычкой держаться на ногах, даже когда они подводят.
Каждый вдох давался тяжелее. В груди было ощущение, будто там работает чужой механизм, с перебоями, на последних оборотах. Доспех грелся неравномерно, восстановление стало рваным, с задержками, которые раньше я бы даже не заметил.
Я удержал позицию.
Потому что не имел права её сдать.
Но вывод сложился сам, без слов и пафоса: теперь бой идёт на последних потоках.
И следующий обрыв может стать финальным.
Глава 22
Кольцо стянулось так тихо, что я понял это только по собственным шагам.
Ещё минуту назад у меня был выбор: уйти вправо, просочиться в разрыв между двумя связками, прыгнуть на обломок плиты, сбить линию зрения, выдернуть инициативу. Теперь выбор сузился до пары коридоров, которые они оставили специально. Не тупики — ловушки с выходом, который закрывается, когда ты туда заходишь.
Отряды начали работать по секторам. Каждый участок пространства получал свою «руку»: фиксация, подавление, удар, добор. Если я уходил из сектора, меня встречали в следующем уже готовыми. И это была не импровизация, а схема.
Пока я держал щиты и принимал удары, они выигрывали время. Пока я держал пространство, они стягивали его ещё сильнее. В общем играть от защиты стало бессмысленно. Тогда я пошёл в атаку.
Удар по узлу — разворот.
Удар по следующему — рывок.
Шаг — под углом, чтобы их печать промахнулась на волос.
Клинок — не туда, где больнее, а туда, где рушится связка.
Я перестал смотреть на лица. Следил за руками. За теми, кто делает работу.
В одном секторе узлом оказался жрец. Он стоял чуть в стороне. Я шагнул в его зону, принял удар по ребрам — доспех выдержал, но внутри что-то неприятно хрустнуло, — и в ту же долю секунды клинок вошёл в линию плеча. Не глубоко. Достаточно, чтобы оборвать его жест.
Печать вокруг меня на миг дрогнула. Давление исчезло на полшага — и этого хватило.
Я ушёл вбок, разрезая дистанцию. Встречная связка уже «висела» в воздухе, ждала меня. Я прошёл под ней, как под низкой перекладиной, и перерубил кисть тому, кто держал контур. Он не закричал — только сел на колено, будто его выключили.
Они подхватывали своих быстро. Сразу закрывали дыру. Без истерики. Без лишних жестов.
Зато их младшие боги начали мешать больше. Они нервничали, лезли ближе, бросали площадные удары, чтобы «дожать». И этим же били по своим, заставляли отряды делать шаг назад, ломали собственную дисциплину.
Я же этим бессовестно пользовался.
Рывок — и я оказывался на линии между ударом и тем, кто его держал. Они не могли ударить по мне, не задев своих. Я видел, как у одного меченного дрогнула рука: он мог закрыть сектор, но тогда накрыл бы двоих своих же. Он выбрал протокол. Я выбрал клинок.
На дальнем плане стояли двое Высших.
Они не подходили. Не поднимали рук. Не бросали в меня «решение».
И всё равно их присутствие давило, как закон. Уверенностью, что мир обязан им подчиниться. Я чувствовал их, как ощущают давление воды те, кто ныряет глубоко: она не делает ничего, пока ты держишься. Но стоит дать слабину — и тебя складывает.
Один раз я оказался в сантиметре от провала.
Печать цепанула плечо, словно меня прихватили за кожу крюком. Рука на миг перестала слушаться. В этот момент удар пришёл по голове.
Доспех принял его, но в глазах замелькали искры. Белые, режущие. Я на секунду ослеп, и это была самая опасная секунда за весь бой.
Шаг влево, второй — назад, клинок вытягивается в линию. Лезвие встретило сопротивление, отбило. Ещё шаг — и воздух вокруг снова стал «моим» хотя бы на вдох.
Я держался на опыте и остатках подпитки.
Два реактора кормили меня, но уже не как раньше. Поток шёл ровнее, чем в провале, но тоньше, и я чувствовал, как доспех всё чаще не успевает подхватить микроповреждения. Там, где раньше атаки гасли, теперь максимум глушились. Там, где раньше хватало одного движения, теперь нужно было два.
Каждый шаг стал решением, а не реакцией.
Я заметил, что враги не торопятся.
Они могли бы бросить всё, навалиться, раздавить массой, потерять половину и всё равно дожать. Но они не делали этого. Отряды работали точно, сменялись, как смены в цеху. Младшие боги входили и выходили, как раздражающие факторы, но не финальный удар.
Высшие стояли далеко и наблюдали.
И тогда мысль сложилась чётко, без эмоций.
Они ждут третьего обрыва.
Они не хотят выигрывать здесь. Они хотят, чтобы я проиграл сам — когда у меня исчезнет последний ресурс, и щиты превратятся в пустую привычку.
Я вытер кровь с губ тыльной стороной ладони, не глядя, сколько её там, и снова стянул фон ближе к телу.
Если они ждут третий обрыв — значит, у меня ещё есть время до него.
И время нужно, чтобы заставить их ошибиться раньше, чем они выключат меня окончательно.
Оставшиеся реакторы ощущались как два натянутых каната.
Они тянули. Честно. Упорно. Но больше не поднимали меня так, как раньше. Не выбрасывали вперёд, не перекрывали ошибки автоматически — просто держали на уровне, где ещё можно стоять и двигаться, если не делать лишнего.
Доспех трещал, как перегретый металл под резцом.
Не единым разломом — мелко, часто, по кромкам. Искры срывались при каждом жёстком движении, задерживались в воздухе на долю секунды и тухли. Восстановление шло медленно, с запозданием. Там, где раньше тело уже было «закрыто», теперь оставалась тупая, вязкая боль.
Я продолжал отбиваться.
Не красиво. Не широко.
Коротко. Точно. Экономно.
Удар — шаг.
Шаг — разворот.
Клинок входил в момент, когда связка ещё не сомкнулась, а щит противника уже считал, что можно отступить. Иногда я чувствовал, как враг «удивляется» — не эмоцией, а сбоем в ритме. Этого хватало, чтобы сломать узел и уйти прежде, чем кольцо затянется снова.
Пару раз я поймал тайминг идеально.
Разрезал связку из трёх меченных, не дав им даже понять, кто именно из них ошибся. Их строй рассыпался на вдох — и
