Альфонс - Дмитрий Лим

Я взвалил мешок на плечо, поморщившись от тянущей боли в мышцах. Прежде чем уйти, вернулся к вахраху. Нож всё ещё торчал из кровавой глазницы. Я схватил скользкую рукоять, упёрся ногой в чешую и дёрнул. Лезвие вышло с тихим чавкающим звуком. Я тщательно вытер его о пучок мха и сунул за пояс. Без него я чувствовал себя голым. Последний взгляд на поле боя: чудовище, лежащее в неестественной позе, вывороченная земля, тёмные брызги на зелени. Больше тут делать было нечего.

* * *

Дорога назад казалась втрое длиннее. Каждый шаг отдавался во всём теле. Адреналин окончательно испарился, оставив после себя только истощение, будто из меня вынули все кости и наполнили свинцовой дробью. Ноги подкашивались, но я ставил одну перед другой, механически, как заводная кукла. В голове крутилась одна и та же пластинка: найти мужиков, заставить их пойти со мной, притащить сюда тело. Сам я ничего тащить не буду, нафиг, и так устал…

Дорога петляла, будто испытывая меня на прочность. Я шёл, спотыкаясь о корни, и мир вокруг плыл в серой дымке усталости. Мысли о мужиках и верёвках начали расползаться, теряя чёткость.

Я вышел к деревне с первыми сумерками. Какое-то время просто стоял, прислонившись к стволу дерева, и смотрел на частокол, собирая волю. Потом, оттолкнувшись, заковылял по тропе, ведущей к воротам.

Первым меня заметил старик, копошившийся у поленницы. Он выпрямился и уставился на меня. Я, должно быть, являл собой роскошное зрелище: весь в бурых пятнах, с перепачканной мордой, шатающийся. Он не крикнул, не побежал. Просто стоял и смотрел. Потом медленно опустил руку и что-то пробормотал себе под нос. Я дошёл до него, и меня вдруг затрясло мелкой предательской дрожью в коленях.

Мужиков собрали быстро: новость о том, что я вернулся один и весь в крови, а в лесу лежит вахрах, облетела деревню быстрее пожара. Ко мне высыпали все, кто мог держать в руках верёвку или дубину. Смотрю на них — лица бледные, глаза округлились, но в глазах не только страх, а ещё и жадное, звериное любопытство.

До меня же доносились обрывки фраз: «…ученик шамана сам?», «но он же не воин!», «…глянь на него, он как будто из бездны злых духов вышел!»

Ни шамана, ни Айю я так и не увидел.

Запрягли ишака в телегу, что возит дрова, набросали туда канатов и кольев — на всякий случай. Я ввалился в телегу, прислонившись спиной к деревянному борту, и отключился ещё до того, как мы выехали за ворота.

Дорога трясла и качала, но это было благословение. Я проваливался в короткие тяжёлые провалы, больше похожие на обморок, чем на сон. В них не было снов — только тёмная, густая пустота, в которой тонула усталость. Иногда я просыпался от резкого толчка, видел мелькающие над головой ветки, слышал бормотание мужика на облучке, и снова сползал в небытие.

Остальные помощники шли, окружив телегу. Они почти не разговаривали. Только изредка кто-то справлялся у другого: «Далёко ещё?», — и в ответ слышалось невнятное мычание. Воздух пах смолой, потом ишака и чем-то кислым. Я собирал в этих промежутках ясности силы, как рассыпанные монетки, понимая, что главное ещё впереди.

Место, где кончалась колея, я узнал по внезапной тишине — ишак остановился, фыркая. Меня тронули за плечо.

— Здесь пешком? Мы туда пришли? — спросил чей-то голос, и я, словно скрипящая машина, поднялся.

Открыл глаза, осмотрелся и коротко кивнул.

Ноги всё ещё ныли, но свинцовая усталость хоть немного отступила. Я повёл их по знакомой тропе вверх, в сторону обрыва. Шли молча, только хруст веток под ногами и тяжёлое дыхание. Благо, тащиться пришлось недалеко, и вскоре мы вышли на поляну. Я отступил в сторону, дав им увидеть.

Сначала была тишина. Полная, абсолютная, будто всех разом оглушили. Потом один, самый молодой, резко отвернулся и его вырвало в кусты. Других не рвало. Они просто стояли, вцепляясь пальцами в рукояти ножей и рогатин, и смотрели. Смотрели на эту груду чешуи и плоти, на вывороченную землю, на чёрные пятна, въевшиеся в мох.

Они обступили тушу осторожно, как волки, тыкая в неё палками. Кто-то пробормотал:

— Духи… так близко к деревне!

А кто-то, наоборот, уже спросил:

— А клыки целы? Шкуру-то как снимать будем?

— Великий ученик это решит! — объявил один из них.

Работа закипела с дикой, почти истерической энергией. Страх преобразовался в действие. Они обвязали толстые канаты вокруг грузной туши, закрепили узлы, перебросили концы через плечи. Когда по команде рванули первый раз и тело вахраха дрогнуло и поползло по мху, раздался не крик, а скорее общий стон усилия.

Чешуя цеплялась за корни, туша оставляла за собой широкую грязную полосу. Они тянули, пыхтели, ругались сквозь зубы, лица у них багровели от натуги. Я не тянул. Я стоял в стороне, опираясь на древко рогатины, и наблюдал. Моя роль теперь была иной: быть тем, кто приказывает. Тем, кому они могут бросить украдкой взгляд, полный немого вопроса: «И как ты один справился?»

Этот взгляд был важнее любой их помощи. Через час, промокшие от пота и покрытые грязью, они дотащили тушу до телеги. Ишак заупрямился, почуяв запах смерти, его чуть не пришлось бить. Взгромоздили вахраха с трудом, телега проскрипела жалобно, осев на колёсах. Я уселся сверху, на саму тушу, чувствуя под собой холодную жёсткую чешую. Голова опять тяжело навалилась на грудь. Я уже не спал — я просто существовал, пока телега со скрипом тронулась в обратный путь, увозя меня и мой новый миф к людям.

Глава 23

Ночной путь по дороге был страшно медленным и выматывающим. Вернулись мы в деревню уже хорошо после рассвета, потому что надорвавшийся тянуть тележку ишак устроил «забастовку», и, поскольку справиться с ним не смогли, а тащить на себе эту тяжесть никто не хотел, большую часть ночи мы провели где-то посередине пути у небольшого костерка.

Сейчас солнце жарило нещадно, не спасала даже облачная пелена, а запах от мёртвого вахраха уже настолько приелся мне, что я даже не обращал на него внимания. Меня радовало лишь одно: я вернусь домой и первым делом пойду отмываться в баню. Точнее, я тупо лягу на скамью и позволю Айе меня отмывать, потому что сил у меня просто нет!