Звёздная Кровь. Изгой IX - Алексей Юрьевич Елисеев
Руна Материи позволила мне проникнуть в хаотичную структуру застывшей лужи расплавленной брони и обугленного остова. Вскоре это удалось: я видел душу металла, его изначальный замысел, каждую молекулярную связь, разорванную жаром Руны Метеора, каждый кристалл, деформированный чудовищным давлением.
Это была не груда мёртвого материала, а рана, которую я должен был попытаться исцелить. В моих силах всё исправить.
Моему мысленному взору открылась схема – вся архитектура этого сложнейшего механизма, его скрытые изъяны, приобретённые в бою, и колоссальный потенциал, дремлющий под слоем гари и расплавленного металла. Я мог определить не только плотность броневых листов и состав компонентов, выяснить, повреждены ли они временем или оружием, но и предсказать, как они будут взаимодействовать с другими объектами.
Я даже мог с абсолютной точностью рассчитать, сколько материалов безвозвратно утрачено, испарено в адском пламени серебряной Руны. И… о да! Я мог собрать их обратно в сложнейший тонкий механизм боевого меха, безжалостно уничтоженного.
Руна Материи оказалась способна преобразовать хаос разрушения в упорядоченную целостность. Сначала я увидел призрачную схему импа, сотканную из тончайших пульсирующих светом линий. Затем, зачерпнув из внутреннего резерва Звёздную Кровь, начал методично, словно художник, заполняющий контур красками, наполнять пустоты соответствующими экзоматериалами. Я представлял во всех мельчайших деталях, какими они должны стать: и частицы брони, и внутренние компоненты, и даже сложнейшая электронная начинка.
Послушные моей воле, они начали собираться в единое целое, устремились друг к другу, повинуясь замыслу. Застывший обсидиан и искорёженный металл размягчились, потекли, словно расплавленный воск под жарким пламенем свечи, обратились в податливую протоматерию, а затем снова начали застывать, принимая идеальную изначальную форму.
Дальнейшее было делом техники. Процесс не требовал ни ловкости рук, ни сложных прецизионных инструментов – лишь Звёздной Крови, чётко оформленного желания починить импа и усилия направленной воли. А воли мне было не занимать.
Вроде бы ничего не изменилось: я по‑прежнему стоял на покрытых сажей плитах площади, не шелохнувшись. Но я ощущал каждую мельчайшую частицу материи, начавшей преобразовываться в нужную форму. Я словно стал частью этого податливого материала, а он – неотъемлемой, послушной частью меня.
Границы между моим сознанием и восстанавливаемым объектом истончились и почти исчезли. Схема, существовавшая лишь перед мысленным взором, проступила в реальности – полупрозрачным, призрачным, едва мерцающим контуром. К своему величайшему удивлению, я мог отредактировать её по своему усмотрению, внося мельчайшие изменения прямо на лету, словно инженер, правящий чертежи.
Но я подавил этот внутренний творческий порыв к улучшательству. Лучшее – враг хорошего, а этот имп и без моих доработок был хорош. Моя задача заключалась не в создании нечто нового, а в возвращении к жизни старого, верного друга.
Окружающий мир со всей его грязью, смрадом гари и давящей серостью небес померк, истончился и отступил на задний план. Осталось лишь кристально ясное, хирургически точное понимание того, каким должен быть этот механизм: не искорёженной грудой металлолома, а совершенным орудием, творением высокой технической мысли.
Передо мной стояла задача починить… или воскресить? Вернуть к жизни то, что по всем законам физики и логики должно было остаться мёртвым памятником моим потерям.
Выбросив из головы посторонние размышления, я сосредоточился на материи, всецело подчинённой теперь моей воле. Это было странное и пьянящее чувство: я ощущал себя то ли скульптором, мнущим податливую глину, то ли демиургом, творящим новую вселенную в миниатюре.
Материя, пропитанная серебристым током Звёздной Крови, теряла привычную твёрдость и инертность. Она обретала нужную форму и текла, повинуясь мысленному приказу: заполняла пустоты, сращивала разрывы, восстанавливала утраченные связи.
Всё, что от меня требовалось в этот момент, – держать в голове сложнейшую многомерную схему, не допуская ни малейшего дрожания, ни единой неверной мысли. Я должен был ясно представлять конечный результат: каждую шестерёнку, каждый кристалл, каждый микронный зазор в броневых пластинах. Это была колоссальная работа ума, напряжение воли, от которого, казалось, вот‑вот лопнут сосуды в глазах.
И наконец то, что ещё мгновение назад было лишь нематериальной мыслеформой в моём сознании, начало обретать материальность. Оно засияло холодным, чистым, благородным серебром Звёздной Крови. Этот свет струился по восстанавливаемым жилам машины, вдыхая в неё подобие жизни.
Я видел, как на молекулярном уровне перестраивается кристаллическая решётка металла брони, как атомы, словно солдаты по команде, занимают свои места в строю. Это был процесс, обратный энтропии, – бунт против времени и разрушения.
Время для меня перестало существовать в привычном линейном понимании. Оно сжалось в один бесконечный звенящий миг, застывший где‑то между прошлым, которого уже нет, и будущим, которое я творил своими руками. Восприятие происходящего ускорилось настолько, что стало недоступно обычному человеческому сознанию. Мысли не текли – они вспыхивали, мгновенно воплощаясь в действии. Я был везде и нигде: внутри механизма, скользя по его восстанавливаемым нейронным цепям, и снаружи, наблюдая за процессом с холодным спокойствием.
Закрыв глаза, я направил текучую, послушную материю в незримые лекала, созданные воображением. Звёздная Кровь покидала меня, перетекая в машину, становясь её частью – необходимая жертва, приносимая на алтарь победы.
Когда я вновь открыл глаза, с удивлением обнаружил, что мир вокруг изменился. Была уже глубокая ночь.
Сизая тьма окутала руины Асиополя, превратив их в нагромождение зловещих теней. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным набатом. Сколько я так простоял? Час? Пять? Двенадцать? Или сутки? Руна Материи поглотила время так же жадно, как и мои силы. Благо, при работе с этой, создавалось некое поле, в котором я получал силы разложить на молекулы любую тварь. Некротическая фауна чувствовала это каким-то непостижимым образом и не лезла ко мне.
Иллюзия всемогущества улетучилась как дым. Меня терзали жажда и голод, но я с трудом разлепил спёкшиеся губы и перевёл взгляд на своё творение.
Увы, чуда в полном смысле этого слова не произошло. Имп, хоть и обрёл первоначальные очертания, по‑прежнему не был полностью работоспособен. Мой внутренний анализатор, сверяясь с идеальной схемой, бесстрастно сообщил: не хватает примерно десяти процентов массы.
Зияющие прорехи в броне, незавершённые узлы сочленений, отсутствующие фрагменты внутренних магистралей – всё это мгновенно бросалось в глаза опытному технику.
Ситуация казалась странной. Признаться, я ожидал куда больших потерь. С учётом силы взрыва и жара Метеора от машины должна была остаться лишь горстка пепла. Восстановить девяносто процентов – уже небывалый успех, граничащий с невозможным. Но для полноценного функционирования этого оказалось недостаточно. Машина по‑прежнему оставалась лишь красивой, но
