Звёздная Кровь. Изгой IX - Алексей Юрьевич Елисеев
Их было слишком много. Десятки тварей, обожжённые и разъярённые, продолжали копошиться в этом кипящем котле.
Второй пилум. Он накрыл левую часть свободного пространства, превращая его в огненный ад.
Третий. Смёл тех, кто пытался укрыться за остатками туши сфинкса, испепелив и их, и их укрытие.
Четвёртый. Пятый. Я методично, сектор за сектором, выжигал эту скверну. Без злости, без ярости. С холодным, отстранённым профессионализмом, как фермер, который травит саранчу на своём поле.
Когда дым и пар немного рассеялись, двор был пуст. Лишь почерневшие плиты мостовой, лужи грязной талой воды и десятки обугленных, застывших в агонии окончательных трупов. Чисто.
Я направил Аспект на снижение, готовясь приземлиться в этом стерильном, рукотворном аду. Смрад горелого мяса и жжёной кости поднимался мне навстречу. Пора было спускаться и читать меню этого горячего банкета.
Аспект мягко коснулся стальными лапами оттаявших, ещё горячих плит внутреннего двора. Пар всё ещё поднимался от камня, смешиваясь с морозным воздухом и создавая вокруг нас дрожащее, призрачное марево. Смрад ударил в ноздри с удвоенной силой – гремучая, тошнотворная смесь запахов горелой плоти и перегретого камня. Я спрыгнул на землю, и подошвы моих сапог противно хлюпнули на влажной, покрытой толстым слоем сажи поверхности. Мысленным приказом я отозвал Стального Гиппоптера.
Двор этот, даже в своём нынешнем, осквернённом виде, хранил отпечаток… нет, не величия, а какой-то почившей, безвозвратно ушедшей элегантности. Гладкие, почти бесшовные плиты из материала похожего на молочно-белый кварцит были покрыты сложнейшей вязью спокойного растительного орнамента. Лианы, диковинные цветы, неизвестные мне листья переплетались в бесконечном, застывшем в камне танце. В центре, в большой восьмиугольной чаше, застыла группа фонтанов – изваяния речных дев с пустыми глазницами и морских чудищ с разинутыми в беззвучном вопле пастями, покрытые теперь жирным слоем сажи и копоти. Когда-то здесь, должно быть, журчала вода, смеялись дети, а сытые и степенные горожане в шёлковых одеждах вели неспешные, полные достоинства беседы. Ныне здесь всё было мертво. Как и весь этот проклятый город.
427.
Пришло время призвать из Руны Большого Уха. В закрутившемся вихре Звёздной Крови передо мной материализовался мой карманный сборщик трофеев. Ушастый попрыгун громко, с каким-то даже оскорблённым чувством чихнул, фыркнул, недвусмысленно намекая на царившее здесь зловоние, и повёл своими похожими на локаторы огромными ушами.
– Работай, – приказал я, транслируя тоже самое в ментальном канале. – Собери всё. Руны и капли Звёздной Крови. Ничего не оставляй здесь.
Он пискнул в знак согласия и резво, деловито запрыгал по двору, тыкаясь своим влажным носом в обугленные, ещё дымящиеся останки некросов. Его уши подрагивали, сканируя пространство. Я не ждал баснословной добычи. Обычные некросы – это мусор, пехота, низшая ступень пищевой цепочки этого мира. Руны с них падали в основном «нулёвки» деревянного качества, если падали вообще. Однако даже этот рунический хлам имел свою ценность. Из них можно было создать Руны-Развития и немного подтянуть навыки моим новым офицерам. Ари и Хану это определённо не помешает. В крайнем случае, этот мусор всегда можно было разбить, выжав несколько драгоценных капель Звёздной Крови. В этом мире всё, в конечном итоге, сводилось к ней. Звёздная Кровь была альфой и омегой, топливом и валютой, жизнью и властью. В конечном счёте важна была только она.
Пока мой добросовестный попрыгун занимался своим делом, я подошёл к другой достопримечательности этого двора. К тому, что осталось от импа, которого некросфинкс когда-то припечатал серебряной Руной Метеора. На месте, куда ударил сгусток чистой магической энергии, плиты двора оплавились, превратившись в стекловидную, застывшую лужу чёрного, как смола, обсидиана. А в центре этой лужи застыл оплавленный, искорёженный остов гигантского боевого меха, навеки впаянный в камень. Я увидел растопыренные, словно в мольбе, пальцы манипулятора, и совесть вдруг больно уколола меня за то, что я покинул тогда кокпит. С другой стороны, если бы я этого не сделал, то испёкся бы здесь вместе с ним, превратившись в такую же оплавленную часть пейзажа.
В этот самый момент светлой печали и здравого эгоизма, я услышал писк. Не просто писк, а отчаянный, полный животного ужаса визг моего Большого Уха.
Я резко обернулся. Инстинкты сработали раньше, чем мозг успел обработать информацию. Рука уже мёртвой хваткой сжимала рукоять «Десницы».
Из тёмного, как пасть преисподней, провала дверного проёма в противоположной стене двора выплеснулись три стремительные, размытые тени. Они не бежали. Они неслись над самой землёй, едва касаясь её когтями. Существа, отдалённо похожие на волков, если бы волков собирал спятивший таксидермист из кусков разных, подгнивших трупов. Вытянутые, иссохшие тела, сквозь которые отвратительно просвечивали рёбра. Длинные, слепые морды без глаз, заканчивающиеся пастями, разрезанными, казалось, до самых ушей. Шкуры на них почти не было – лишь голые, бугристые мышцы, обтянутые грязной, полупрозрачной плёнкой. Огромные, жёлтые клыки щёлкали с сухим, костяным стуком.
Большой Ух, застывший в нерешительности около одного из обугленных трупов, был для них идеальной, беззащитной мишенью. Забавный, мягкий и совершенно неприспособленный к бою зверёк.
Одна из тварей, самая крупная, догнала его в три гигантских прыжка. Я не успел даже вскинуть руку для выстрела. Её чудовищные челюсти сомкнулись на дрожащем тельце моего фамильяра с отвратительным, мокрым, хрустящим звуком. Брызнула тёмная эктоплазма. Ушастый попрыгун даже не успел пискнуть во второй раз. Его просто перекусили пополам. Единственное его большое ухо, целое и невредимое, шлёпнулось на каменные плиты, как мокрая, никому не нужная тряпка.
Тварь задрала свою слепую морду и с отчётливым, чавкающим звуком сглотнула свою добычу.
Двое смотрели на меня. Вернее, в мою сторону. Они были слепы, но я кожей чувствовал их внимание, холодное и голодное, как могильный холод. Они медленно, крадучись, расходились, беря меня в невидимые клещи. Падальщики, которые всегда приходят после большой драки, чтобы доесть то, что осталось от пиршества сильных. Санитары поля боя… И сейчас в их меню, судя по всему, был я.
Руна-Существо была сломана. Оставалось только догадываться, что при этом испытал мой несчастный Большой Ух. Я выругался. Тихо, грязно, сквозь зубы. Я злился на потерю удобного и, что уж там, милого инструмента. Злился на собственную оплошность, на это минутное расслабление. Решил, что зачистил двор до стерильности, и тут же получил звонкую оплеуху от местных санитаров.
Тяжёлый, воронёный револьвер, мой главный аргумент в спорах с этим
