Альфонс - Дмитрий Лим

у очага, готовя завтрак. Запах жареного мяса и свежих лепёшек приятно щекотал ноздри. Заргас как сквозь землю провалился — наверняка уже у себя, в комнате, медитирует или предается другим своим шаманским занятиям.

«Тесть наверняка сейчас „колдует“ что-нибудь этакое. Может, пытается вызвать духов предков, чтобы те подтолкнули шаманов других племён под первую попавшуюся стрелу? Или, что более вероятно, просто пытается вспомнить, куда дел свою заначку с грибами. Каз-з-зёл! Впрочем, если учесть, что он старый наркоман, то вполне может делать и то, и другое одновременно».

Я на миг представил, как он, всклокоченный и с безумным взглядом, бормочет заклинания на древнем языке, а потом бросается искать свои сокровища под шаманским бубном.

— Как прошло? — донёсся до меня голос Айи.

— Нормально. Духи дали добро, ормы пошли воевать, — ответил я, стараясь не вдаваться в подробности.

— Вернутся ли? — тихо спросила она.

Я пожал плечами, хоть и знал ответ:

— Это как повезет.

* * *

Дождь не утихал с самого утра. Капли монотонно барабанили по крыше, создавая унылый фон для моих невеселых мыслей. День выдался тягучим и ленивым. Я почти весь день провалялся в постели с Айей, пытаясь хоть как-то отвлечься от гнетущих предчувствий. Она, бедная, пыталась меня поддержать, разговорами, рассказами, сексом, но все было тщетно. В голове, словно назойливая муха, жужжала одна и та же мысль: бессмысленно… Всё — бессмысленно… И эта тупая бессмысленность происходящего угнетала сильнее всего.

Мне ничего не хотелось делать, кроме как просто лежать и смотреть в потолок, надеясь, что все это — дурной сон, и завтра я проснусь в каком-нибудь другом месте, в другой жизни, где нет войны, нет Заргаса и его планов, нет этой проклятой деревни…

Проснуться в своём родном мире! Увидеть друзей, хрен с ним — напиться вместе с Андрюхой и всю ночь орать песни под окнами. Я хотел домой… очень хотел, хоть и не понимал двух важных вещей: как я сюда попал, воля это духов, или прочей чепухи? И главное — как мне вернуться обратно?

Но реальность, как всегда, оказывалась куда более прозаичной. Я понимал, что никуда мне отсюда не деться. Просто, как будто бы чувствовал — обратного пути нет.

Возможно, этот мир — мой личный ад, возможно, я умер там, в лесочке после станции, и моя душа переместилась сюда? А может — было и ещё что-то необъяснимое. Факт оставался фактом: я здесь, и я связан по рукам и ногам. Моё понимание ситуации — полная фигня, которая ничего не меняет. Это и было самым страшным: я ничего не мог изменить.

С наступлением сумерек дождь стих. Я поднялся с постели, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Айя тихо посапывала рядом, утомлённая не только прошедшим днем, но и моими мрачными мыслями. Мне стало стыдно за свою слабость.

Выйдя из дома вдохнул свежий, влажный воздух. После долгого дождя мир словно умылся и задышал полной грудью. В воздухе висела свежесть, смешанная с запахом мокрой земли и дыма. У дома возился Харун, пытался что-то то ли откопать, то ли закопать и, судя по его сосредоточенному лицу, давалось занятие ему нелегко.

Заметив меня, раб тут же бросил свои дела и приветливо кивнул.

— Господин, что-то ты сегодня не в духе? — робко спросил он, покосившись на меня.

Я промолчал, не желая делиться своими мрачными мыслями с рабом. В конце концов, какое ему дело до моих переживаний? Пусть радуется, что кормлю и не бью.

Харун, однако, не унимался.

— Шаман тоже какой-то грустный ходит. Неужели вархары настолько опасны? — пробормотал он, почесывая затылок.

Вархары… было бы только в них дело…

— А ты видел когда-нибудь вархаров? — внезапно спросил я, сам не понимая, зачем задаю этот вопрос.

Харун смутился.

— Не видел господин. Только слышал о них. Говорят, они страшные существа!

— Страшные… это мягко сказано, — хмыкнул я, вспоминая то, что видел собственными глазами.

Вархары — это зверьё, способное разорвать человека на куски, или же — полностью поглотить. Но и они — лишь часть той опасности, что таится в этих землях. Меня больше беспокоили люди, а не местные чудовища.

— А ты сам шамана давно видел? — спросил я, наблюдая, как Харун снова принимается за свое занятие. Мне вдруг стало любопытно, куда старик слинял.

Харун, оторвавшись от земли, на мгновение задумался.

— Так он же недавно ушел, господин. Туда, к реке, — он махнул рукой в сторону темнеющего леса. — Он дождь остановил! Как только он ушел, так сразу и перестало лить.

«Брехня, — задумался. — Просто случайность! Но не удивительно, что всё в округе приписывают его силе. Ребёнок родился, дождь пошёл или ушёл — хвала Заргасу, да и прочие блага идут через него.»

Старый шарлатан. Однако, зачем-то во мне зародилось настойчивое желание узнать, что он там делает. Что-то тревожило.

Странное дело, но я уловил себя на желании, пойти и посмотреть, чем занимается этот старый мудак. Здравый смысл кричал, что это глупо, что лучше остаться дома с Айей, но ноги уже сами несли меня в сторону реки. Я решил, что это просто любопытство. Банальное желание выяснить, что скрывает этот старый лицемер. Или, возможно, я просто хотел найти хоть какое-то занятие, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей.

Тропинка к реке оказалась скользкой после дождя, и мне пришлось не раз выругаться, цепляясь за кусты, дабы не рухнуть в грязь лицом. Вскоре я заметил первые признаки «священой зоны». Ленточки — красные, белые, синие — были подвязаны на ветвях деревьев, колыхаясь на легком ветерке. Обычный местный сюда точно не сунулся бы. Слишком велик был риск разгневать духов, а рисковать, когда у тебя и так жизнь не сахар, мало кто захочет.

Мне же было плевать. Я же и не местный в некотором роде, да и бояться того, чего нет — глупо.

Тропинка становилась все более извилистой, а ленточки — все более многочисленными. Казалось, будто я попал на ярмарку оккультных украшений. Чем ближе я подходил к реке, тем отчетливее становился запах сырой земли и чего-то еще… чего-то сладковатого и приторного, напоминающего благовония, но с каким-то гнилостным оттенком.

«Травка, — догадался я»,

И вот, наконец, сквозь деревья блеснула река, с темной, почти черной водой. Берег был усеян камнями, а над водой склонялись деревья, с которых свисали пряди мха. И посреди этой идиллической картины, в самом центре небольшого пятачка,