Дед против богов: чип им в дышло! - Алексей Улитин

— Завтра ночью приходи сюда, — сказал дед. — Принеси что-нибудь острое и тряпку.

— Зачем тряпку?

— Пыль собирать. Чтоб не осталось следов.

Угур посмотрел на него. Потом — коротко, одним движением — кивнул.

Они разошлись так же, как пришли — по одному, выдержав паузу. Дед вернулся к навесу, взял молоток, продолжил работу.

Руки стучали ровно. Голова считала.

Шесть дней. Щель расширить — ночь. Разведка хода — ещё ночь. Выход наружу — третья ночь. Итого — три дня запаса. Мало, но есть.

«Нормально,» — решил Жуков. — «Работаем».

- - — -

Цилиндр нагрелся сам — посреди ночи, ничто не предвещало.

Дед проснулся от тепла. Лежал на боку, цилиндр был за поясом, прижат к коже — и грел. Не горячо, не болезненно. Просто тепло — настойчивое, как рука, которая трясёт за плечо.

«Опять грелка включилась,» — подумал Жуков.

Нин спала. Хава спала. В комнате тихо.

Он достал цилиндр. Подержал в ладони — золото в темноте едва светилось, чуть теплее обычного. Пульсировало — медленно, как дыхание.

Лёг обратно, зажал цилиндр в кулаке и закрыл глаза.

Видение пришло не сразу. Сначала — темнота. Потом — свет. Не мягкий, не постепенный — резкий, белый, такой, от которого нет теней, потому что он везде сразу.

- - — -

Город.

Не Эриду — другой. Больше, старше, с широкими улицами и домами в три-четыре этажа. Люди — их много, они идут куда-то по делам, несут корзины, тачки катают, разговаривают. Обычный день. Солнце в зените, жарко.

Дед смотрел со стороны — как смотрят в кино, когда камера висит над сценой. Он всё видел, но его в кадре не было.

Потом небо изменилось.

Не сразу — сначала на востоке появилось что-то. Столб. Белый, плотный, поднимался быстро — слишком быстро для облака. Люди на улицах останавливались, смотрели. Кто-то показывал рукой.

Жуков смотрел на столб и думал: «Я это видел. Не живьём — в документальных фильмах, в архивных записях. Хиросима. Нагасаки. Вот так оно и выглядело».

Потом пришла волна.

Не звук — сначала волна. Воздух качнулся, дома задрожали. Люди попадали — не от взрыва, просто ноги не держали. Потом — звук. Такой, что дед почувствовал его не ушами, а всем телом — глубокий, утробный, как будто земля кашлянула.

Потом — ветер.

Он шёл с востока — оттуда, где был столб. Горячий, сухой, с запахом горелого и чего-то ещё, незнакомого, химического. Люди, которые упали — не поднимались. Люди, которые стояли — падали. Кожа на открытых руках краснела на глазах, потом шла пузырями.

Дед смотрел и не мог отвернуться.

Это было давно — тысячи лет назад. Это было не с ним. Но цилиндр показывал так, будто он стоял посреди этой улицы, и запах горелого был настоящим, и крики — настоящими.

Злой ветер.

Он слышал это слово раньше — в записях цилиндра, в шумерских текстах, которые показывало видение.

«Злой ветер пришёл с востока и убил всё живое».

Он читал это как метафору. Как поэтический образ.

Не метафора.

Радиоактивное облако. Осадки после ядерного удара. Называли «злым ветром», потому что другого слова не было — люди бронзового века не знали слова «радиация». Но то, что оно делало с телами — видели. И запомнили. И записали.

Картина сменилась.

Теперь — другое место. Не город — открытая равнина. Ночь. На горизонте — два зарева, далеко друг от друга. Оба оранжевые, живые, пульсируют.

Между двух зарев — фигуры. Высокие. Трёхметровые.

Аннунаки.

Их было немного — десяток, может меньше. Стояли в два лагеря, между ними — пространство. Один из них что-то держал в руках — небольшое, продолговатое. Поднял. Направил в сторону второго лагеря.

Дед узнал жест.

Это был жест человека, который целится.

Вспышка — короткая, точечная. Не белая, как первая — синеватая, холодная. Потом тишина. Потом в дальнем лагере что-то упало.

Боги воевали.

Не метафора, не легенда. Буквально — стояли на равнине ночью и стреляли друг в друга оружием, от которого горели города.

А люди — люди были между ними. Не воевали. Просто были там, когда началось. И падали от злого ветра, потому что оказались не в том месте не в то время.

Пешки.

Жуков видел это слово в голове — чётко, как будто написанное крупными буквами. Пешки на доске, которую двигали другие руки.

- - — -

Цилиндр остыл — быстро, в несколько секунд. Тепло ушло из ладони.

Дед открыл глаза. Потолок. Темнота. Нин дышит ровно у левой стены.

Он лежал и смотрел в темноту.

Дед видел ядерный взрыв дважды в жизни. Первый — в документальном кино, в семьдесят шестом, чёрно-белые кадры Хиросимы. Второй — только что, в собственном черепе, в цвете и с запахом.

Второй был убедительнее.

«Они воевали ядерным оружием,» — думал он. — «Прямо здесь. На этой земле. И клали людей как пешек — не потому что хотели убить, а просто потому что людей не считали. Были рядом — и упали. Неважно».

Он сжал цилиндр.

«А потом удивляются,» — добавил дед себе. — «Что мы бунтуем».

Система не среагировала — промолчала. Не нужно было ничего добавлять.

Жуков убрал цилиндр за пояс.

Заснуть толком не получилось. Спал клочками, без сновидений.

- - — -

Угур пришёл утром раньше обычного.

Дед сидел во дворе с миской — ел без аппетита, думал. Угур подошёл тихо, как всегда, сел рядом без спроса. Поставил свою миску. Некоторое время они ели молча.

Жуков смотрел на стену напротив. Видение из ночи всё ещё стояло где-то за глазами — не ярко, приглушённо, как бывает с чем-то, что посмотрел и не можешь забыть.

— Угур, — сказал он наконец. — Ты слышал про день, когда солнце скрылось?

Угур перестал есть.

Не сразу — сначала дожевал, проглотил. Поставил миску на землю. Всё это — медленно, как человек, которому надо время подумать не над ответом, а над тем, отвечать ли вообще.

— Слышал, — сказал он наконец.

— От кого?

— От старых. — Угур смотрел прямо перед собой. — В шахте были старые лулу. Очень старые. Они говорили — их деды рассказывали. Что было время: несколько дней солнца не было. Небо тёмное, днём как ночью. И запах — странный запах с ветром.