Мёртвые души 5. Руины древних - Евгений Аверьянов

Я прикусил язык, чтобы не рассмеяться в голос. Мирные? Сектанты в кровавых балахонах, почитающие жертвоприношения как священный долг?

— Как скажете, — произнёс я вслух, мягко. — Не стану спорить с верой. Хотя в других кругах вашу «мирность» оценили совсем иначе.

Он чуть качнул головой, как будто уловил намёк, но промолчал. Я отвернулся, не навязываясь. Лучше не злить их сразу. Но я ведь всё равно найду способ попасть внутрь. Даже если придётся снова поджечь местный храм.

Я отошёл от города, спрятался за обломками древней стены и присел на камень, глядя на ровные ряды красных фигур, бродящих между зданий. Одинаковые движения, одинаковая одежда. Почти как муравейник. Странное сочетание фанатизма и порядка.

Как попасть внутрь незамеченным?

Идея с маскировкой напрашивалась сама собой. Я уже не раз примерял на себя чужие облики, и сектант в красном балахоне — не самый сложный вариант.

Вот только одно «но» — для правдоподобной маски нужен оригинал. А оригинал в данном случае — живой разумный. Предпочтительно — продолжал им оставаться.

Убивать ради маскировки?

Нет. Здесь я этого делать не хочу. Не потому что жалею сектантов, а потому что пока они мне ничего не сделали. И в третьем круге ещё не перегибали палку. Пока.

Может, удастся выцепить кого-то ночью, усыпить его и снять копию облика. Или подслушать ритуал, в котором меня смогут не заметить. Есть варианты. Но...

А что дальше?

Допустим, проникну. Допустим, никто не заметит. А потом? Выйду на главу? Или полезу в сокровищницу? Поищу фрагмент печати среди реликвий?

Если они действительно хранят один из кусков, то охраняют его так, как будто это сердце их веры. Вряд ли пустят даже своего без разрешения.

Придётся играть долго. А может, наоборот — действовать резко и быстро, пока никто не успеет среагировать.

Я вздохнул.

Слишком много неизвестных. И всё-таки придётся рискнуть.

Я устроился на краю оврага, прикрыв вход в укрытие иллюзией — простая скала, без трещин, без выбоин. Ни один случайный взгляд не заметит подмену. Даже внимательный не увидит, если не знает, куда смотреть.

Здесь, в безопасности и тишине, я мог наблюдать за городом и его обитателями.

Сектанты двигались словно часы. Ритмично, синхронно, без отклонений. Кто-то убирал улицы, кто-то нёс корзины с пищей, кто-то просто стоял в молитвенной позе, глядя на кроваво-красное солнце третьего круга. Не слышно ни споров, ни крика, ни даже обычной усталости. Всё ровно. Слишком ровно.

Они запрограммированы.

Интересно... а какими они были до пробуждения?

Я вдруг понял, что не знаю ответа. Вокруг меня всё чаще те, кто с детства жил в мирах, где развитие души — это норма. Где пробуждение — не шок, не потрясение, а ожидаемый этап взросления. Подарок, иногда проклятие, но всегда известное явление.

А я? Я увидел этот мир уже взрослым. Осознал его не как естественный, а как безумную декорацию к жестокому спектаклю. Может, поэтому мне труднее притворяться, труднее подчиняться?

Может, поэтому я — всё ещё я?

Или... здесь только я такой? Один из немногих, кто помнит, каково это — не знать, что мир полон чудовищ и богов, магии и рабства души. Кто сам открыл глаза и не сошёл с ума. Кто начал путь не с детской сказки о великих, а с боли, крови и осознания того, что всё вокруг — ложь, обман и иллюзия.

Или таких, как я, тысячи? Просто мы не кричим о себе?

Я смотрел на сектантов. Их шаги не сбились ни разу. И я не знал, завидую ли им… или презираю.

Я уже собрался плести иллюзию, когда заметил движение на дальнем тракте. Небольшой отряд — человек двадцать, одетые не как сектанты. Стандартная походная экипировка, грубые жилеты, трофейные наплечники. Не «просветлённые», а обычные охотники. Тех я узнавал сразу.

На телеге, которую они тащили, покачивалась огромная клетка. Внутри — нечто… живое. Слишком большое для зверя, слишком странное, чтобы понять с первого взгляда. То ли спит, то ли под действием яда. Глаза закрыты, шея вывернута под странным углом. Ни единого движения.

У ворот их уже ждали. Пятеро сектантов вышли без спешки, синхронно, как всегда. Осмотрели груз, молча переглянулись, и один из них вынес мешочек. Монет? Кристаллов? Артефактов? Неважно. Очевидно — оплата.

Охотники не торопились уходить. Они остались у ворот, словно ждали чего-то. Через полчаса им вернули телегу. Пустую.

Они молча забрались на повозку и уехали. Ни единого слова, ни знака благодарности. Только лица — напряжённые, нерадостные. Торговля с этим городом их не радовала, но, судя по всему, была выгодной.

Вот оно как…

Сектанты продолжают эксперименты. Только не с теми, кого удалось заманить — а с теми, кого покупают. И охотники — не просто наёмники, а поставщики.

Значит, весь этот мир — один большой рынок плоти?

Я чувствовал, как внутри медленно, но уверенно закипает злость. Эти… «мирные» фанатики не просто проводят ритуалы. Они покупают живых существ. Зачем? Жертвоприношения? Эксперименты? Или... призывы?

Что бы это ни было — мне туда точно нужно.

Разбираться. Выяснить. Остановить, если понадобится. Или хотя бы понять, что они в этом городе скрывают за одинаковыми одеждами и безэмоциональными взглядами.

Я опустил голову, пряча эмоции. И тихо прошептал, проверяя, не ослабли ли мои плетения:

— Пожалуй, пора мне стать сектантом. Хотя бы на один вечер.

Я сгустил на себя облик одного из тех, кто ушёл утром с отрядом — высокий, плечистый, с глубоким шрамом через правую щеку. Не лучший вариант, но его лицо я запомнил отчётливо. Слишком выразительный для серой массы.

Подошёл к воротам, держа шаг уверенным, но не вызывающим. Двое стражников сразу насторожились, один сделал шаг вперёд:

— Ты почему вернулся? Где отряд?

Я ответил спокойно, не глядя в глаза — такие меньше всего любят дерзость:

— Меня отправили назад с посланием. Говорили, что важно.

Он изучающе посмотрел, но, видимо, имя моего образа ещё не потеряло доверия.

— Ладно. Проходи.

Внутри всё выглядело как и снаружи — стерильно, однообразно, подавляюще. Идеальный порядок, улицы вылизаны, лица — закрыты капюшонами. Ни одного ребёнка. Ни одного проявления эмоций. Как будто город населяли не живые разумные, а ожившие голограммы.

Я шёл медленно, вглядываясь в лица, стараясь не останавливаться. Здания были в основном одноэтажные, все одинаковые. Крепостной храм возвышался в центре — оттуда исходила глухая пульсация, как от огромного сердца, спрятанного в камне.

Никаких