Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
— Тогда хоть строй, княже, чтобы людям не страшно было. Не для войны, а для…
— Всё, — прервал его Владимир. — Хватит.
Стража подошла молча, без лишних слов, и осторожно взяла старика под локти. Он не сопротивлялся, только плечи его ссутулились ещё сильнее, а взгляд, потерявший прежний огонь, скользнул в сторону — не к толпе, не к князю, а куда-то вдаль, поверх голов, будто там, за холмом, было что-то для него важнее. Стража вела его аккуратно, стараясь не толкать, и среди окружающего шума их шаги казались особенно тихими, почти неслышными. Толпа медленно расступалась, затаив дыхание, и только когда старик скрылся за спинами, вернулся робкий шёпот, шорохи, неуверенные взгляды.
Лют, не дожидаясь, пока князь подаст знак или обернётся, склонился ближе, так, чтобы слышал только он. Его лицо было напряжённым, губы почти не двигались, голос едва пробивался сквозь общий гул. Лют сказал что-то коротко, шёпотом, будто извиняясь за вмешательство, но вместе с тем упрямо, словно хотел, чтобы именно сейчас Владимир не пропустил ни одного слова. Его дыхание было горячим, ощущалось на щеке князя, а взгляд неотрывно следил за реакцией, ловя малейшее движение, миг, дрожание ресниц.
— Княже… не стоит это на людях. Люди могут…
— Люди могут что? — резко повернулся Владимир. — Бежать? Бунтовать?
— Могут бояться тебя ещё сильнее.
— Пусть, — сказал Владимир. — Мне всё равно.
Но это была ложь, пусть и сказанная тихо, и оба — и князь, и Лют — знали это слишком хорошо. Мгновение их взгляды встретились, коротко, мимоходом, и каждый отвёл глаза, будто боялся, что правда вспыхнет между ними, как искра в сухой траве.
Владимир медленно поднял руку, ладонью нащупал скат холма, вдавил пальцы в рыхлую землю, где уже легла свежая известь. На коже осталась золотистая пыль, тёплая и чуть шероховатая, — мельчайшие хлопья вбились в складки между костяшками, и пальцы на миг потемнели, будто князь коснулся солнца, но оно обожгло. Он всмотрелся в эту пыль, разглядел на коже едва заметные царапины, и вдруг, как будто чужим голосом, мысленно услышал: «Она бы смеялась… опять испачкался. Сказала бы: “Руки снова в грязи, князь!”». Вспомнилось движение — лёгкое, скользящее, как утренний свет на стене, когда Кира хватала его за руку, не давая уйти, упрекала, смеялась, спорила до слёз.
Владимир резко откинул рукав обратно, будто вдруг обжёгся — и этот жест вышел резким, отрывистым, как бывает только тогда, когда невыносимо больно, но нельзя показать боли никому. На мгновение воздух вокруг остался беззвучным, затянутым, как плёнка на глазу.
Священники, будто по сигналу, вновь начали песнопение: громко, с нажимом, растягивая гласные, внося в каждое слово ту особую тяжесть, которая появляется только в чужом горе или великом деле. Толпа подхватила не сразу — сначала настороженно, почти сдержанно, но потом гул набрал силу, прошёлся волной по головам, по плечам, по стылым доскам помоста. Но Владимир не смотрел ни на тех, кто пел, ни на тех, кто кричал или поднимал руки — он словно перестал их видеть, растворился в собственных мыслях.
Его взгляд был устремлён к самому дальнему краю холма, туда, где когда-то стояла старая деревянная ограда, где ещё не было ни этого помоста, ни толпы, ни даже храма. Там, на трескучем мартовском снегу, Кира впервые взяла его за руку, смеялась звонко, не боясь чужих ушей, там спорила с ним до хрипоты, бросала вызов и, наконец, исчезла в сумраке, оставив в сердце пустоту, которую ничем не заполнить.
Сейчас, среди золотых облачений, тяжёлых песнопений и гула множества голосов, Владимир стоял на этом холме, не ощущая ни радости, ни гордости, ни даже облегчения. Он смотрел вдаль, не мигая, и в этом взгляде была вся невозможность вернуться туда, где он когда-то жил по-настоящему. Здесь и теперь он строил храм миру, в котором сам уже не жил — только тень осталась на этих камнях, в этой пыли, среди чужих голосов.
Тайная горница была тесной, низкой, давящей даже на дыхание. Здесь всё казалось чужим: стены, обитые брусьями, пахли старым ладаном, и этот густой, терпкий запах не выветривался неделями — словно сам дым осел в трещинах дерева, в щелях между бревнами, висел тяжёлой шалью под самым потолком. Маленькое окно, заделанное толстой, промасленной шкурой, почти не пропускало свет: внутри царил полумрак, и только одна лампада у стены, колеблясь на тонкой цепочке, отбрасывала круглый, дрожащий световой остров на полу, на тёмных стенах, на лице Владимира, высветляя скулы и вбиваясь в глаза слишком резко.
У низкого, скрипучего стола стоял иконописец — мужчина сухопарый, будто вытянутый заботами и долгими зимами, с тонкой, седой бородой, спутанной и жёсткой, как пеньковая нить. На руках — пятна охры, синие полосы лазури, ногти истёрты, ладони в царапинах. Он держался чуть в стороне, полубоком, в напряжённой позе, будто готов был шагнуть к дверям в любой момент. Взгляд у него был тревожный, острый, — глаза бегали между князем, лампадой и незаконченной иконой на столе. Старая рубаха иконописца местами испачкана краской и воском, на локтях засохли мелкие хлопья золота, которые при каждом движении слетали на пол невесомой пылью.
— Княже… ты звал?
— Да, — сказал Владимир и медленно закрыл за собой дверь. Доска громко скрипнула.
— Ты хочешь икону? — осторожно уточнил старик. — Для храма? Для Десятинной? Для Софии? Я могу сделать. Любой образ.
— Не для храма, — тихо сказал Владимир. — Для сюда.
Владимир негромко кивнул на пустую стену напротив лампады — в этом движении было и требование, и усталость, и какая-то тугая нерешительность. Стена оставалась чистой, чуть неровной, с видимыми следами старой штукатурки и тонкой сеткой трещин, в которые за годы впитались дым, ладанный гарь, и следы не одного поколения жильцов. Свет от лампады делал поверхность живой: то рябил жёлтым пятном, то сгущался к самому низу, превращая всё пространство в зыбкую, почти ирреальную полутьму.
Иконописец, всматриваясь в то место, на которое указал князь, моргнул, словно вынырнул из своих тревожных мыслей. Глаза его на миг расширились, отразили дрожащий огонёк лампады, и всё
