Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
Священник заметил затухающую волну, спохватился, торопливо вклинился в паузу между выкриками. Его голос прозвучал поспешно, чуть выше обычного, — слова вылетали быстро, как если бы за ними кто-то гнался. Он перебирал фразы, благословения, вставлял их между шумом и молчанием, старательно, с натужным воодушевлением, но даже самому себе не верил — это чувствовалось по напряжённому движению губ, по быстрой перемене интонации. Слова рассыпались, не долетая до сердец, растворяясь в сыром, холодном воздухе.
— Да, княже, дом Господа, истина, свет…
— Хватит, — тихо бросил Владимир.
Священник осёкся, слова оборвались, будто ударившись о стену. Над холмом снова легла сдержанная тишина, в которой каждый звук казался чужим — потрескивание дров, скрип настила, вялый стон ветра где-то в стороне. Все взгляды обратились к князю.
Владимир медленно провёл ладонью по закладному камню, ощущая его шероховатую, влажную поверхность. Холод был резкий, злой, не весенний — камень хранил в себе всю ночную стужу, и мороз кусал, впивался в кожу, пробирал до костей. Пальцы сразу задрожали, будто их обожгло раскалённым железом — только этот жар был не тёплым, а ледяным, от него перехватывало дыхание, сводило кожу судорогой.
Он резко, почти машинально, отдёрнул руку, разжав пальцы, будто испугался того, что можно обжечься о лёд. В этот миг в груди кольнуло что-то знакомое, щемящее — не от боли, а от внезапного, странного холода, который не отпускал даже среди людей, на солнце, в гуще праздника.
— Княже? — шепнул Лют. — Всё хорошо?
— Да, — выдохнул он. — Начинайте.
Строители заспешили, проталкиваясь друг за другом, поднесли к помосту первые вёдра густого раствора. Запах сырости, мокрой земли и извести снова разлился по холму, будто возвращая всех к будничной суете. Молотки вновь зазвучали с привычной резкостью — острый цокот стал перебивать любой разговор. Крики, команды, глухой смех, — вся эта многоголосая какофония поднялась новой волной, разом смывая торжественную, холодную тишину, повисшую на мгновение над людьми.
Толпа постепенно расшевелилась, кто-то начал раздавать указания, кто-то поскользнулся на тающей грязи, кто-то привычно ругнулся, чтобы жизнь вернулась на круги своя. Золото облачений священников померкло рядом с багровым отблеском костров, и казалось, что всё это событие — лишь ещё одна глава длинной, трудной работы.
Но именно в этот момент из самой глубины людской массы вдруг выдвинулся старик. Его шаг был неторопливым, но решительным, и все сразу обратили на него внимание. Он шёл прямо к помосту, не глядя по сторонам, будто шел по собственной, давней тропе, которую никто не мог у него отнять. Дружинники и зеваки попытались было загородить ему путь, кто-то крикнул, схватил за рукав, но старик только поднял руку, резко, властно, и жест этот оказался настолько твёрдым, что никто не посмел больше его тронуть. На мгновение даже шум стих вокруг, будто воздух сжался в ожидании — и лишь его поступь звучала теперь особенно ясно, гулко отдаваясь по доскам помоста.
— Княже, можно слово? Одно.
Владимир посмотрел на него устало.
— Говори.
— Я помню, как на этом холме другое стояло, — старик кивнул на землю. — Идолы. Старые.
Священник вспыхнул.
— Не смей хулить новую веру!
— Я не хулю, — старик спокойно посмотрел на него. — Я просто помню.
Владимир сказал тихо.
— Пусть говорит.
Священник осёкся, не успев договорить, — слова растаяли на губах, будто не было смысла спорить с этим медленным, неотвратимым шагом. Толпа напряглась, кто-то выдохнул сквозь зубы, кто-то попятился назад, освобождая дорогу.
Старик подошёл ближе, подняв голову, и вдруг показался совсем другим — не таким, как только что в людской гуще: лицо жёсткое, морщины глубокие, глаза упрямые, несмотря на тяжёлую усталость. Он сделал ещё один шаг вперёд, не оборачиваясь, как будто каждый шаг давался ему на вес золота, но остановиться уже было невозможно.
Голос у него был дрожащий — в нём звенели годы, стылый воздух и пережитый страх, но за этой дрожью пряталась крепкая, цепкая сила. Голос будто собирал в себе всё накопленное за долгую жизнь, и, когда старик заговорил, слова полетели низко, резали воздух вокруг, врезались в уши каждому, кто стоял рядом.
— Ты, княже… когда Перуна бросал в Днепр, ты на него как смотрел? Как на врага? На зверя?
— Я не обязан отвечать, — холодно сказал Владимир.
— Не обязан, — согласился старик. — Но ты на всё смотришь так… словно всё тебе враги. Всё. Даже камни под ногами. Даже мы.
Толпа загудела.
— Ты хочешь храм, чтобы показать, что сильный. Мы понимаем. Но в глазах твоих, княже…
Он замолчал, опустив подбородок, и тишина сразу стала ощутимой, напряжённой, будто что-то треснуло в самой сердцевине этого дня. Воздух дрогнул — никто не осмелился заговорить, даже священник только смотрел на старика, не мигая, с затаённым страхом и уважением.
Владимир стоял несколько мгновений неподвижно, не отводя взгляда от старого, сгорбленного силуэта. На лице князя отразилась целая череда чувств: усталость, настороженность, неясная тоска. Потом, почти не раздумывая, он сделал шаг вперёд — твёрдо, тяжело, так, что под ногами загудели доски помоста. Пространство между ними сократилось, и оба, молодой и старый, оказались в центре чужого внимания, под открытым небом, на перекрёстке шумных голосов и тягучей тишины.
— И что в моих глазах?
Старик покачал головой.
— Пусто в них. Ты смотришь… а словно никого не видишь. Ни людей. Ни город. Ни Русь.
Лют резко сказал.
— Старик, молчи!
— Пусть, — тихо сказал Владимир.
Ещё миг — и он мог бы ударить. Но не ударил. Только смотрел.
— Ты прав, — вдруг сказал он. — Пусто.
Толпа вдруг замерла, будто весь ветер, что гулял по холму, сразу стих, оставив за собой только пустую, давящую неподвижность. Люди стояли с поднятыми плечами, одни с затаённым дыханием, другие с раскрытыми ртами, и каждый ждал — кто-то с тревогой, кто-то с непонятным облегчением, кто-то просто из немоты привычки. Шум строительных работ затих, кувалды замерли в воздухе, даже священники глядели исподлобья, как дети в чужом доме.
Старик стоял перед князем — одинокий, упрямый, согбённый временем и всем, что на нём лежало. Его плечи ссутулились ещё сильнее, как будто чужое внимание прибавило ему новый груз. Он медленно
