Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
Злость придала сил, Артем осторожно протиснулся к лестнице, от которой здесь сохранилось одно название, ухватился за холодную арматуру. Но не успел он спуститься хотя бы на метр, когда услышал над собой:
– Дружище, ты? Я-то думаю, кто у нас тут двери постоянно ломает? В лифтеры заделался или как?
Шилов сидел на четвереньках в лифтовом портале, загораживая свет, и лыбился во все зубы. Руки Артема ослабли, тело налилось тяжестью, готовое вот-вот сорваться навстречу мраку.
– А что там? – спросил Шилов серьезнее.
Артем только сильнее стиснул челюсть. Как он мог так бестолково попасться? Раскрыть существование подвала, да не кому-нибудь, а контрабандисту!
Так они и молчали, глядя друг на друга: один пытливо, сверху вниз, поправляя папиросу за ухом; другой испуганно и упрямо, снизу вверх.
– Ну, раз нет там ничего, говоришь, значит нет. – Шилов подмигнул и поднялся. – Фонарик взял хоть? Дверки я прикрою, а то свалится еще ребятенок какой.
Артем кивнул. Не без труда оторвал побледневшие пальцы от перекладины, отыскал упор ногой. Повторил.
– Шилов! – крикнул, когда полоска света на соседней стене стала совсем узкой. Голос эхом отрикошетил от четырех углов шахты.
– Ау?
– Того парня… с пневмонией. Его спасли?
– Спасли, а как же. Ты спас.
IX
– Запись номер девять, третья смена с начала нейростимуляции. Интерна. Скажи, пожалуйста, как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, замечательно!
– Голова не болит?
– Не-а.
– Ты много улыбаешься в последнее время. Что тебя радует?
– Не знаю, просто. А можно послушать музыку? Гимны по радио. Можно потанцевать?
– Сосредоточься, пожалуйста, и не отходи от микрофона. Вернись на место. Чувствуешь что-нибудь необычное эти смены? Может, видишь или слышишь что-нибудь новое?
– Нет, только жмурики мельтешат сильнее.
– Жмурики?
– Ну точки такие, если зажмуриться, – жмурики!
– И где ты видишь их сейчас?
– На полу. И стенах. И потолке. Везде!..
Фрагмент записи от 30.03.93; 14:05.
Сколько бы Павлютин ни возмущался, что его радикальным испытаниям не дали ход, вынужденно признавал идею с нейростимуляцией толковой. Если представить детские мозги как сложный передатчик, то с вмешательством хирургов настроить его на резонанс с изобетоном Гигахруща удалось куда точнее.
Дети после операции изменились, их эмоции воспламенялись моментально и горели ярко, как бикфордов шнур. Резкие смены настроения мешали им сосредоточиться на занятиях, а бурные всплески порой загоняли в ступор бывалых воспитательниц. Сам мир для них стал другим, привычные еще вчера вещи теперь воспринимались совсем иначе, куда тоньше и острей. Все живое и естественное в них теперь подчинялось волоскам проводников в черепной коробке.
Интерна могла рассмеяться без всякого повода и хохотать до слез, до судорог и спазмов. Так, что ее не удавалось успокоить. Но стоило отключить нейростимулятор через дистанционный пульт, и она сразу – буквально по нажатию кнопки – впадала в глубочайшую апатию, переставая реагировать на происходящее вокруг.
Творчество единственное позволяло хоть как-то компенсировать нейронную перегрузку. Интерне больше не нужны были мелки, теперь она могла выводить узоры прямо на мягком, послушном под ее пальцами бетоне. А больше всего ей нравилось создавать стулья. Она долго и пристально смотрела в одну точку на полу, пока из нее не вырастала аккуратная серая ножка. Потом вторая, третья и четвертая. На четыре такие ножки у нее уходило не меньше часа. Дальше она зачерпывала бетон руками – прямо там, где стояла, – и словно из пластилина старательно лепила сиденье и спинку.
Стулья получались кривыми и неказистыми, но с каждым разом она старалась лучше, правя изгибы и пропорции, разглаживая ладошкой шероховатые поверхности. Так увлекалась, что забывала о суточном распорядке. И однажды прокусила палец воспитательнице, которая попыталась отнять ее от лепки.
Томик стал тревожным и раздражительным, беззащитным комком воспаленных нервов на тонких ножках. Он почти ничего не ел и мало спал, его начала пугать темнота, и он постоянно жаловался на кошмарные сны. Он разлюбил черчение, строгость углов и линий теперь вызывала у него паническое удушье. Временами он замирал посреди комнаты или коридора, как приклеенный, глядя в никуда. В поблекшие глаза его набегали слезы.
– Миндалевидное тело?! – Дочитав послеоперационный отчет Тарасова, Артем рассвирепел. – Кто разрешил?!
– Да чего ты кипятишься-то, все согласовано. На самых верхах! – Павлютин не смог сдержать самодовольной ухмылки, но, быстро опомнившись, продолжил спокойным тоном: – Одного через позитивные эмоции, другого через негативные. В интересах всестороннего тестирования, разумеется!
И тут он успел подгадить, и тут умудрился протолкнуть за спиной свою бесчеловечную инициативу. Артем едва сдержался, чтобы его не удавить.
А потом Томик исчез, и его не могли найти больше суток. Поднялся переполох, воспитательницы по десятку раз излазили все углы на трех этажах, Павлютин пил водку и занюхивал кулаком. Лицо его посерело от мыслей, как он будет объяснять чекисту, что они потеряли ребенка на закрытом объекте. На следующую смену кто-то случайно услышал тихий плач из лифтовой шахты. Когда вскрыли двери на минус первом, обнаружили Томика на самом дне, всего пыльного и едва живого.
Каким образом он туда попал, не зафиксировала ни одна камера, но догадаться было несложно, особенно когда он начал пробираться в соседнюю ячейку к Интерне. Прямо сквозь стену.
Дети засыпали обнявшись. После операции они сильно сблизились, будто связанные той разрушительной силой, что гнула и ломала их хрупкие разумы.
Нейростимулятор Томика стали отключать на ночь, а его самого на всякий случай привязывали к кровати, пока он не додумался уйти куда-нибудь подальше.
Отсюда можно уйти, думал Артем, для этого не обязательно просачиваться сквозь стены. Прямо перед его глазами висел монитор с комнатой Интерны и двумя пустыми бетонными стульями. Он ничего не исправил, лишь заменил одну пытку на другую.
А значит, пора было найти третий путь.
***
– Запись номер шестнадцать, шестая смена с начала нейростимуляции. Томик. Ты меня слышишь, Томик? Как ты себя чувствуешь?
– Голова опять болит.
– Что-нибудь еще?
– …
– В прошлый раз ты говорил, о своих снах. Они все еще мучают тебя?
– …
– Томик! Расскажи нам.
– Коридоры. Без лестниц и дверей. Они сужаются, в них тесно, я в них задыхаюсь…
– Продолжай, пожалуйста.
– Мне кажется, я могу их раздвинуть. Только не знаю как…
Фрагмент записи от 02.04.93; 10:15.
Артем продолжал втайне от воспитательниц носить Инге бурый биоконцентрат. Ждал, пока она доест, чтобы забрать пустую банку. Редкие фразы, которыми они при этом обменивались, стоили не больше коридорной пыли.
– Это правда? – спросила как-то Инга, вяло ковыряя любимое лакомство. В ту смену аппетит к ней совершенно не шел. – То, что вы тогда сказали. Когда они получат ребенка…
