Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
Отец немного повозился с измерительной сеткой, сделал несколько пометок карандашом в блокноте и вернул камень в пенал. Сказал:
– Сделаю, можешь забирать.
– Пусть немного полежат у тебя. Надо придумать, как их поудобнее спрятать…
Он все еще рассчитывал использовать их по назначению в будущем. Для настоящей науки.
– У тебя все хорошо? – Впервые с момента встречи старик смотрел на сына прямо, не отводя внимательных глаз, натренированных не пропускать ни единой детали, подмечать мельчайший изъян.
– Да, я… все хорошо.
Отец кивнул, и в молчаливом жесте этом не было ничего от равнодушия, лишь решительный акт доверия: делай, как посчитаешь нужным. И Артем вряд ли смог бы описать, какую благодарность испытал за него в ту минуту. Чувствовал: один неверный вопрос, одна случайная мысль, одно внезапное сомнение способно качнуть чашу весов, и вся его уверенность, вся мнимая твердость осыплется сухой штукатуркой.
Если подумать, отец всегда мало говорил. Он просто ухаживал за прикованной к кровати женой, и даже когда вместо мозгов у нее осталась одна каша, никто не услышал от него ни единой жалобы. Он просто пошел бить морду, когда зять стал распускать руки на беременную Полину. Он просто выставил сына, когда тот его предал.
Он принимал ответственность грудью, как щитом, и делал то, что должно. И сейчас Артем в кои-то веки собрался взять с него пример.
…Прощались так же немногословно.
– Будешь еще заходить? – спросил отец, помявшись.
– Как только вырвусь с работы, – ответил Артем и прежде, чем старик успел закрыть за ним герму, добавил: – А биоконцентрат ты все-таки ешь.
***
– Представляешь, начала кладовую разбирать, а там лыжи! Что с ними делать, ума не приложу. – Полина облизнула окаменелый осколок рафинада и запила мелким глотком чая.
– Лыжи? – Артем не сразу сообразил, о чем речь, среди женского многоголосия ему было порой непросто вклиниться в суть.
– Ну лыжи. Доски такие, чтобы по снегу ездить.
– Да-да, я знаю, что это…
И про снег он тоже знал – редкое аномальное явление, которое можно встретить после Самосбора. Но зачем по нему кому-то ездить?
Чай он прихватил с объекта, такого добра на этажах не найти, даже через Гнилонет раздобыть его непросто. Они выпили уже, наверное, по пять кружек, а девчонки продолжали трещать наперебой, разгоряченные, взбудораженные, будто намеревались уместить последние два квартала в несколько оставшихся часов. У Гарина только спросили, сыт ли он и не сильно ли устает. Большего, понимали, не расскажет.
Димка на полу играл с новыми оловянными солдатиками. Казенного концентрата с лихвой хватало на всех, и Полина работала в полсмены, только чтобы не получить запись о тунеядстве. С тех пор как у нее появились лишние талоны, у Димки прибавилось игрушек.
– Какие слова все-таки буржуйские, – рассуждала Полина, подливая себе чаю, – «излишки», «заначка».
– Капитал еще хуже, – поддакивала Таня. – Получается, будто бы ты тогда капиталист. Ну а как еще назвать, когда всего хватает, еще и остается? Чтобы не по-обидному?
– Никак, – отрезала Полина. – Нет в словаре партийного человека такого слова.
Но талоны она все же стягивала тугой резинкой и бережно прятала под матрас.
Артем без всякого интереса обошел квартиру и осмотрел новую мебель, лениво похлопал дверцами шкафов и комода, посидел немного в кресле. Мебель выдали добротную, ничего нигде не шаталось, не скрипело и не провисало, но все это не вызвало никакого отклика в душе. Радость от переезда улеглась, примялась, как забытый в чемодане пиджак, и Артем смотрел на квартиру уже другими глазами.
Позже они с Таней лежали в кровати и слушали дыхание друг друга. У них было меньше двух часов, если он хотел успеть к отцу за фальшивыми камнями и еще вернуться на объект до начала рабочей смены. Никак не получалось заставить себя подремать. Артему вновь казалось, что Гигахрущ опустел и не осталось в нем иных звуков – только стук собственного сердца и дыхание жены.
Без алмазов нейростимуляторы не помогут, рассчитывал он. Весь его хилый план строился на провале очередных испытаний. Может, хоть тогда к нему наконец-таки прислушаются, а от детей отстанут.
Артем ласково погладил жену по волосам. Он не мог без света видеть ее лица, но догадывался, что она не спит. Спросил шепотом:
– Ты не боишься рожать? Рожать… здесь.
– Почему? Медблок совсем близко.
– Нет, здесь – в Гигахруще.
Тут же сообразил, как это глупо звучит: будто можно рожать где-то еще. Хорошо, что и она его не видит, подумал он.
– Почему ты спрашиваешь?
– У нас на проекте есть девушка, беременная. Она как-то спросила меня… ерунду какую-то, на самом деле. Забудь. Просто устал, вот и лезет всякое в голову.
– Боюсь, – едва слышно сказала Таня и на несколько секунд перестала дышать. – Особенно когда тебя так подолгу нет рядом. Но дети – это ведь не только страх, правда? Это еще и надежда. Надежда сильнее всякого страха, я так думаю.
Артем нашел в темноте Танин живот, сквозь ночную рубашку коснулся горячего и упругого. Рука мелко задрожала. Если его подлог вскроется, страшно будет уже всем.
Но больше малодушничать он не мог, нечто не пускало, драло наждачкой по голым нервам, требовало: поступи правильно, Гарин! Наука должна служить жизни, и никак иначе. Но какое оно, это «правильно»? То ни одна ученая степень, ни одна мудреная дисциплина с точностью не скажет, то в себе надо с фонарем отыскать, в самой своей человеческой сути, откопать, вытащить на свет из-под завалов страхов и сомнений.
И он обязательно найдет, откопает и вытащит, пусть и всего себя избороздит, наизнанку вывернет. Ведь он все-таки ученый.
***
Павлютин выдал ему самодельный проволочный ключ, но и с ним Артем провозился не меньше пятнадцати минут, прежде чем подцепил фиксатор и снял его с ролика. Только тогда двери шахты удалось открыть.
Снова оглянулся, вытер набежавший в глаза пот. Прислушался: не громыхнет ли где герма, не застучат ли сапоги рабочего класса навстречу новой трудовой смене. Лишнее внимание привлекать не хотелось, он и так настрого запретил отцу и девочкам рассказывать кому-либо о своем визите – кто знает, как много у чекистов глаз и ушей в этих блоках.
Этаж оставался пуст. Конечно, удобнее спускаться с минусового, но к нему имела доступ только Служба быта.
Артем медлил, от самого вида темного зева шахты брала оторопь и сердце подпрыгивало к горлу. И как только Павлютин со
