Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

Постарайся Артем, и вспомнил бы, из какой марки латуни делается посадочная плата, какие колеса входят в ангренаж, как устроены баланс и анкерная вилка. Смог бы описать назначение каждой оси, втулки и моста. Отец с детства забивал ему этим голову. Вечно ждал, что сын пойдет по стопам часовщика. Отговорит Полину гулять с настойчивым ухажером. Присмотрит за больной матерью…

Слишком послушные сыновья не достигают многого.

– Кипятку поставить? – спросил отец, одной рукой опираясь на край верстака. Было заметно, как тяжело ему держаться на ногах, но и присаживаться он не спешил.

Артем осторожно, с долгими паузами, вбирал ноздрями воздух, будто опасаясь впустить в себя тот застарелый едкий смрад, что преследовал его все детство и, казалось, пропитал обои. Так, что и не выветришь. Но пахло только чуть нагретым вазелиновым маслом, которым часто заменяли часовое.

– Не надо, я… Спасибо. Я тут принес тебе… – Артем достал из кармана две консервные банки с бурым биоконцентратом и застыл, не зная, что делать с ними дальше. Отец молчал, рассматривая свои колени.

– Спасибо, – наконец буркнул он, не поднимая головы. – Поля мне тоже приносит. Я говорил, не надо.

Он кивнул на коробку под стулом. Чувствуя себя полным дураком, Артем нагнулся и положил свои банки к остальным. Подмывало спросить: не ешь потому, что они от меня? Гордый, значит?

Мысль была такой громкой, что он спохватился: не произнес ли вслух?

Пробежался рассеянным взглядом по верстаку, не зная, что еще сказать, как продолжить разговор, чтобы не вляпаться в то, на чем они закончили в прошлый раз. Не вляпаться в кровь из старых ран.

Его внимание привлекли часы в непривычно громоздком корпусе из полированной стали. Они лежали без задней крышки циферблатом вниз, выставив напоказ свои хитроумные внутренности. Артем присвистнул.

– Нержавейка, да еще и автоподзавод? Двадцать один камень?

Часы в их килоблоке разнообразием не отличались. Всего два вида латунных корпусов: диаметром побольше для мужчин, поменьше для женщин; два вида стекол, прямые и куполообразные; два циферблата, черный и белый. И один механизм калибра «1801» на пятнадцати камнях для всех. Те, что лежали сейчас на верстаке отца, явно готовились как наградные, их впору было носить какому-нибудь важному начальнику, такими не побрезговал бы и чекист.

– Не доделал еще, нечего тут разглядывать, – спохватился отец и как-то слишком поспешно набросил на часы платок.

Затем он все же сел, и свет настольной лампы пролился ему на голову, заискрил в платиновой седине, вычерпал тени из глубоких морщин. Как же он постарел, думалось Артему, как же время безжалостно к тому, кто всю жизнь ловил его между стрелок.

Много циклов назад Артем бежал от этих шестнадцати метров, от бесконечных разговоров о часах, от отцовской недальновидности, что заперла редкого специалиста с семьей в коммуналке, от вездесущих запахов лекарств и провонявших мочой простыней. Бежал, чтобы учиться, чтобы спастись.

Вернулся, только когда узнал, что мать умерла, проведать, но тогда ему не дали даже переступить порог. Много чего отец сказал в ту смену и много чего услышал в ответ. Они били словами, как картечью, израсходовали весь запас, истощили сердечный арсенал. Слов больше не осталось.

В унисон тикали настенные часы – все восемь штук, составленных в ряд на полке, – каждая оброненная секунда лишь сильнее сгущала воздух, все более неловкой становилась тишина. Первым заговорил отец.

– Поля заходит ко мне.

– Знаю, – сказал Артем сухо. – Она хорошая дочь.

– Да. Хорошая.

Сколько Артем ни силился, не смог заметить и следа издевки в неподвижных глазах старика.

– Она… она познакомила меня с Танюшей. – Чуть смущенный взгляд его стрелкой метронома качнулся к сыну, проверить реакцию, и обратно, куда-то в угол комнаты. – Милая девочка.

– Да.

– Ну а внука?.. – Стариковские пальцы без остановки сминали и разглаживали угол платка, которым он накрыл часы. – С внуком хоть дашь?..

Сколько еще ты будешь меня наказывать? – слышалось в сиплом от резкой нехватки кислорода голосе. Но Артем еще помнил, какие шрамы может оставлять этот голос, невозможно забыть то, что будит тебя по ночам.

Нет, он не жалел, что уехал. Окружающие всегда воспринимали Гигахрущ как данность, безликую совокупность этажей и блоков с четким порядком: здесь работают, здесь спят. Даже Служба быта, которая забиралась куда глубже и могла рассмотреть все изнутри, не видела дальше пыльных чертежей и схем: вот трубы, вот шахты, вот кабели. Одно надо починить, за другим следить, чтобы не развалилось. И только Артем находил во всей этой бескрайней бетонной массе невообразимый простор для человеческого гения. И притягательную Загадку.

Правда была в том, что отец со своими часами ему мешал. И Полина с вечными подростковыми проблемами мешала. И мать, которая болела, сколько он себя помнил, и которая перестала узнавать детей, едва они пошли в первый класс, – она тоже мешала. Он бы погиб, останься здесь, с ними, на этих шестнадцати метрах.

Полина поняла это, смогла принять. Но не отец.

Артем не жалел, ведь он стал тем, кем всегда мечтал, – ученым. Вот только стыд не сожаление, у него больше зубы и крепче челюсть, он слеп и подобно твари Самосбора прогрызает себе путь сквозь что угодно, хоть сквозь само время, питаясь падалью из воспоминаний и старых обид.

И сейчас человек, перед которым Артем почти треть своей жизни сгорал от стыда и которого он ненавидел за это, сидел напротив.

– Конечно дам. Ты ведь его дедушка.

Лицо отца дрогнуло и едва заметно помягчело. Каждый мускул его теперь был мускулом живого человека, а не пучком железной проволоки.

– Ну а работа как? – спросил он смелее. – Получил, что хотел?

Взгляд его в открытую изучал пыльный халат сына.

– Работа… – Артем потрогал себя за ухом. – Честно говоря, с работой мне нужна твоя помощь.

Он положил на верстак пенал и открыл крышку. Забрать алмазы из сейфа не составило труда, Павлютин перед его уходом так нажрался, что не заметил бы, начни Артем выковыривать их у него из задницы.

– Каждый по два карата. Сможешь из своих камней сделать точно такие же, один в один?

Ответ он знал и так. Синтетические корунды используют в часах, чтобы стабилизировать трение и повысить износостойкость механизма. Одни служат опорой, другие выступают в роли масленки. Хороший часовщик сможет придать им любую форму.

Отец подхватил алмаз пинцетом, отыскал на верстаке и приложил к глазу монокуляр с лупой. Несколько секунд внимательно изучал огранку. Фыркнул.

– Легко.

Часовые камни традиционно подкрашивают