Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
Он ничего не сказал, лишь взглядом дал понять, что ждет продолжения.
– Меня не насиловал начальник. – Инга закинула в свой стакан третий кусочек рафинада.
Артем ненароком погрузил ложечку чуть глубже и обжег чаем кончики пальцев.
– В нашу первую встречу я кое-что сказала, вы могли подумать… могли неправильно понять. Меня никто не насиловал.
Она притихла, словно прощупывая границы своей откровенности, глаза ее ни секунды не оставались на месте.
– Он был добр ко мне и ласков. Явно не так добр и ласков, как со своей женой. А когда я забеременела, все вскрылось… Он обвинил меня во всем. Якобы это я вертелась возле него, выпрашивала комплименты и подарки. Я соблазнила. Вердикт профкома был однозначным… О, это отдельная дурость, я даже запомнила: «распутство и хищнический настрой в отношении женатых мужчин не может соответствовать современному образу женщины!» Звучит?
– Ну а с ним что?
– А ничего. Он и дальше начальник, и дальше добрый и ласковый. Для кого-то еще.
Артем провел ладонью по лицу.
– Как же это несправедливо… Как они вообще могли судить вас?
– Вы что, никогда не слышали про половой устав? Пункт двенадцатый: «Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов. Половое должно во всем подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всем его обслуживая». Как видите, некоторые тексты я все-таки хорошо запоминаю.
Артему представилось заседание профкома: сурового вида мужчины и женщины опрашивают свидетелей, изучают докладные записки и с напускной важностью обсуждают, кто с кем спит, где и как часто. Его передернуло.
– Ну а дальше… Меня ждало общественное порицание, другой килоблок с тесной прокуренной комнатушкой, работа за сниженный паек и фабрика с одними женщинами. Я упомянула общественное порицание? Женщины здесь лучшие исполнители. Но всего этого не случилось. Ко мне пришли люди, и по ним сразу было понятно, что ко всем подряд они не приходят. Сказали, что запись из моего личного дела попросту исчезнет. Что я рожу и могу быть свободна. В должности меня восстановят, причем в месте поприличней, и метрами жилплощади не обидят. Нужно лишь перенести одну небольшую операцию…
– Но у вас заберут ребенка, – заметил Артем.
– И что? – Ее голосом можно было бы остужать чай. – Я никогда его не хотела и не смогу ничего ему дать.
– Здесь ему будет не лучше.
Ну и болван, стучало ложечкой по вискам, не забывайся, Гарин!
– Иногда я слышу, как дети внизу кричат, – призналась Инга отстраненным шепотом. – Сначала мне говорили, что их просто наказывают. Потом запретили… слушать. И вы мне сейчас ничего не говорите…
– Вас не отпустят. – Он сам не понимал, зачем ляпнул это, слова против воли выпадали из его рта. – Мы нужны им, только пока полезны. Не будет никакой должности и новой квартиры. Как только вы родите, вас в лучшем случае отправят куда-нибудь на вредное производство, чтобы вы никому не смогли рассказать об этом месте.
Инга медленно, очень медленно перевела взгляд с Артема на камеру под потолком.
– Они не пишут звук, – успокоил он.
Глаза ее, и без того узкие, превратились теперь в едва заметные щелочки.
– Опасные вещи вы говорите, товарищ ученый. Лучше дышать свинцом, чем получить его выстрелом в голову. Прошу, оставьте меня. Я устала, мне хочется отдохнуть.
Он встал и вышел, не оборачиваясь, забыв про недопитый чай. Лицо горело, но в остальном теле ощущалась небывалая бодрость. Сегодня он вновь вспомнил, каково это – говорить правду вслух. А озвученная правда, как известно, обретает силу.
VIII
По шахте ползти метров пять, загребая локтями и коленями комья черной пыли. Передвигаться строго вперед ногами, иначе рискуешь свалиться головой вниз, когда тесный лаз изогнется под прямым углом. Дальше короткий, но утомительный спуск в темноте: спиной упереться в одну стенку, ногами и руками в другую; не думать, что в любой момент можешь сорваться и что впереди прыжок с трехметровой высоты; не гадать, что сыпется за шиворот и лезет в лицо, вообще ни о чем не думать и не гадать, работать конечностями, нащупывать в бетоне глубокие швы…
В подвале Артем долго отряхивался и приводил дыхание в норму, попеременно выстреливая лучом фонарика то влево, то вправо от себя. Под ногами валялась стремянка, по которой он будет взбираться обратно. Благо Павлютин предупредил, что случайно опрокинул ее в прошлый раз, пока лез в шахту, и Артем заранее настроился прыгать, иначе переломал бы ноги.
По серым стенам тянулись кабели и черные коробочки датчиков на Самосбор. Стоило запустить чуть больше сырого воздуха в грудь – и тут же хотелось кашлять. Артем привык к прямым коридорам этажей, оттого и необычно было осознавать, что нутро подвала простирается во все стороны разом.
Павлютин объяснил, как добраться до нужного места, сколько раз повернуть и сколько проходов пропустить. Артем начертил себе мысленную схему и многократно исходил ее в обоих направлениях у себя в голове. Всего одна ошибка в безжизненных лабиринтах могла стоить слишком дорого.
Интересно, думал он, почему на его памяти никто никогда не упоминал о направленных сюда экспедициях? Были ли они вообще? Сам бы он с куда большим удовольствием спустился расследовать тайны подвала, чем ставил эксперименты над детьми.
Как и обещал Павлютин, петлять пришлось не долго, уже скоро пятно света от фонарика уткнулось в раздвижные двери лифтовой шахты. Артем нажал кнопку вызова, но та не загорелась. Тогда он вдавил ее сильнее, подержал подольше, вслушиваясь в тишину. Обернулся. Темные проходы показались еще уже, потолок будто ниже просел под массой Гигахруща… Что, если Павлютин решил поиздеваться, посмеяться над ним, отправить не той дорогой?
Из шахты послышался далекий скрип кабины. Когда лифт спустился и створки разошлись, Артем смахнул со лба холодный пот. Пожурил себя: совсем впечатлительным стал, Гарин, на тебя не похоже.
Постоял немного с занесенным пальцем над кнопкой шестого этажа. Было еще не поздно передумать, провести время с женой, как и планировал. Не натворить дел, о которых потом пожалел бы.
Гарин упрямо выдохнул и отправил лифт на самый верх.
***
Со слов Полины, когда у отца начались проблемы с ногами, ему оборудовали мастерскую прямо в комнате и разрешили трудиться дома. С завода поставлялось все необходимое. Он жил все на тех же шестнадцати метрах, но теперь в окружении часов, будильников, пустых корпусов и полуразобранных механизмов, круглых невесомых стекол и желтых силиконовых груш для печати циферблатов. На длинном верстаке в известном одному только мастеру порядке громоздились всевозможные коробочки
