Адмирал Империи – 60 - Дмитрий Николаевич Коровников
На карте первые залпы уже достигли цели, и Птолемей увидел, как зелёные метки кораблей у верфей замигали тускло-красным — индикатор повреждений. Корабли без щитов, без готовых к бою экипажей и главное — без единого командования — и на них обрушился концентрированный огонь сорока вражеских вымпелов.
Картина разворачивающейся катастрофы была видна даже на схематичной голографической карте: зелёные метки заметались, расползаясь в разные стороны, сталкиваясь друг с другом, пытаясь укрыться за конструкциями орбитальных модулей. Это была не организованная оборона — это была паника, чистая и беспримесная, паника десятков экипажей, внезапно осознавших, что они оказались в эпицентре огненного шторма.
— Генерал, — голос Птолемея звучал теперь холодно, отстранённо, как голос человека, который понимает, что ничего не может изменить, но всё равно должен спрашивать, — почему ваши батареи молчат? Стреляйте, черт возьми!
Боков выпрямился, и на его лице появилось выражение мрачной решимости.
— Слушаюсь, господин первый министр. — Он повернулся к операторам. — Всем батареям орбитальных колец — открыть ответный огонь! Цели — корабли эскадры противника! Концентрация — на головных вымпелах!
Золотистые кольца на карте ожили. Сотня красных точек артиллерийских платформ выплюнула свои залпы, и космос между кольцами и приближающейся эскадрой расцвёл жёлтыми линиями — траекториями плазменных зарядов, устремившихся навстречу врагу.
— Первые попадания! — доложил один из операторов. — Энергополя головных кораблей противника просаживаются. Падение мощности — от двенадцати до восемнадцати процентов на первой линии.
Боков кивнул с явным удовлетворением.
— Обратите внимание, господин первый министр? — Он указал на карту, где синие метки вражеских кораблей мигали при каждом попадании. — Мы очень быстро выжигаем их защиту. При такой интенсивности огня — примерно через полчаса энергополя кораблей эскадры противника будут полностью обнулены. А затем…
Он не договорил, но Птолемей понял. Затем — уничтожение. Корабли без энергощитов против плазменных орудий орбитальных батарей — это была не битва, а расстрел.
На карте продолжали вспыхивать белые и желтые линии — залпы с обеих сторон скрещивались в пустоте космоса, создавая смертоносную паутину из раскалённой плазмы. Орудия колец методично работали по вражеской эскадре, выжигая процент за процентом защитных полей, а корабли Хромцовой продолжали обстреливать верфи, нанося всё новые потери беспомощным вымпелам у эллингов.
Птолемей наблюдал за этим странным, асимметричным сражением и пытался понять логику противника. Зачем Агриппина Ивановна тратила драгоценные минуты на расстрел кораблей у верфей, вместо того чтобы атаковать орбитальные батареи? Зачем подставляла свою эскадру под огонь, который с каждой секундой всё глубже вгрызался в её защиту?
— Статус энергополей противника? — спросил Боков.
— Головные корабли — падение до шестидесяти-семидесяти процентов мощности. Средние — до семидесяти пяти-восьмидесяти. Замыкающие пока держатся на девяноста.
— Отлично. — Генерал позволил себе почти улыбку. — Продолжайте обстрел. При такой динамике через минут двадцать пять и…
— Господин генерал! — голос оператора зазвучал встревоженно. — Эскадра противника не снижает скорость! Они продолжают сближение!
Боков замер, и улыбка медленно сползла с его лица.
— Что?
— Противник идёт прямо на верфи, господин генерал. Скорость не снижается. Они… они не собираются останавливаться.
Птолемей увидел, как генерал повернулся к карте, как его глаза расширились, когда он понял то, чего не понимал раньше, как выражение уверенности на его лице сменилось сначала недоумением, потом осознанием, а потом — чем-то похожим на ужас.
— Линия, — прошептал Боков, и голос его был едва слышен. — Вот почему она выстроила их в «линию», не потому, что глупа. Хромцова выстроила их так, чтобы не снижать скорость. Чтобы не столкнуться друг с другом на форсаже. Чтобы как можно быстрее преодолеть расстояние…
— До верфей, — закончил Птолемей, и собственные слова прозвучали для него как приговор.
На карте синие точки императорской эскадры неслись к зелёным меткам у эллингов со скоростью, которая делала бессмысленными все расчёты генерала. Расстояние сокращалось стремительно: сто тысяч километров, восемьдесят, шестьдесят…
— Усилить огонь! — закричал Боков, и в его голосе была паника — настоящая, неприкрытая паника человека, который понял, что его перехитрили. — Все батареи — максимальная скорострельность! Концентрация на головных вымпелах!
Орудия колец выжимали из себя всё, на что были способны. Жёлтые линии залпов слились в почти непрерывный поток, обрушиваясь на приближающуюся эскадру. Индикаторы энергополей вражеских кораблей продолжали падать: пятьдесят процентов, сорок, тридцать…
Но синие точки продолжали нестись вперёд.
Сорок тысяч километров. Двадцать. Десять.
— Энергополя головных кораблей противника — от тридцати до сорока пяти процентов мощности, — доложил оператор, и голос его дрожал. — Они… они всё равно идут.
— Недостаточно, — прошептал Боков. — Времени недостаточно…
В это время эскадра Хромцовой достигла верфей…
Птолемей Граус смотрел на тактическую карту, и то, что он видел, не укладывалось в голове, не вмещалось в сознание, отказывалось становиться реальностью. Синие точки вражеских кораблей врезались в скопление зелёных меток у эллингов, смешались с ними, переплелись в хаотический клубок, где уже невозможно было отличить своих от чужих, где само понятие «линия фронта» потеряло всякий смысл.
Это была не атака в привычном понимании слова. Это было нечто другое — стремительное, жестокое, беспощадное нападение. Корабли Хромцовой на полной скорости вошли в гущу вымпелов у верфей и начали то, чему Птолемей не мог подобрать иного названия, кроме как «бойня».
На вспомогательных экранах мелькали картинки с внешних камер орбитальных станций, и каждая из них была страшнее предыдущей. Огромные корпуса линкоров и крейсеров грозные и смертоносные, неслись сквозь строй беспомощных кораблей у эллингов. Вспышки плазменных залпов с расстояния в несколько сотен километров — расстояния, на котором промахнуться было физически невозможно. Яркие росчерки гиперракет, впивающихся в корпуса тех кораблей первого министра, которые были защищёны энергополями. И самое страшное — таранные удары, когда многотонные махины врезались в своих противников, круша обшивку, ломая конструкции, превращая корабли в консервные банки и облака раскалённых обломков.
Вымпелы, находящиеся у верфей не могли сопротивляться. Это была не битва — это было избиение младенцев. Корабли без активированных щитов, без заряженных орудий, без полноценных экипажей метались в панике, пытаясь уйти от огня, укрыться за конструкциями эллингов, за корпусами станций, да за чем угодно. Они сталкивались друг с другом, запутывались в причальных доках, застревали в переплетении стапельных конструкций — и всё это время на них продолжал сыпаться огонь.
— Около десятка кораблей уничтожено или получило критические повреждения, — голос оператора звучал механически, словно он читал данные, не понимая их смысла. — Потери продолжают расти…
Птолемей почувствовал, как что-то внутри него — что-то холодное и острое — поворачивается, вонзаясь в сердце. Это была не просто
