Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

И этот враг был здесь. Рядом. Он ходил по тем же коридорам, вежливо улыбался нам при встрече, пил наше вино за здравие государя. И терпеливо ждал момента, чтобы вонзить стилет в спину.

Ушаков сказал: «След ведет очень близко».

Я боялся представить, насколько близко.

Внезапно озноб пробил до костей. Не от вечерней сырости Балтики, а от осознания собственного бессилия. Я мог рассчитать траекторию баллистической ракеты, мог спроектировать паровой двигатель, но я не мог рассчитать траекторию человеческого предательства. Душа — это механизм, к которому у меня не было чертежей, а сопромат тут бессилен.

Резко развернувшись, я зашагал к дому. Мне срочно нужно было в тепло, к свету масляной лампы, к привычным, логичным схемам. Там, среди формул, я чувствовал себя уверенно. Там я был творцом и хозяином. А здесь, в мире теней и недомолвок, я оставался мишенью.

Впрочем, одно я знал точно: мы найдем его. Ушаков — бульдог, он не разожмет челюсти. Он перероет весь Петербург, вывернет наизнанку каждый камень мостовой. И когда мы найдем эту крысу…

Уже дома, желтый круг света от лампы выхватил из полумрака заваленный чертежами стол, заставив тени метнуться по углам и спрятаться за массивными шкафами. Кабинет встретил меня привычным запахом бумаги и чернил — моя личная крепость, бастион рационализма, где железная логика неизменно побеждала энтропию внешнего мира.

Однако насладиться покоем не удалось. Едва я опустился в кресло, как дверь бесцеремонно распахнулась, и на пороге возник сегодняшний дежурный на телеграфе.

— Петр Алексеич! — выпалил он, размахивая узкой бумажной полоской. — Из Петербурга! Срочная, лично вам!

Я принял сообщение, пробегая глазами пляшущие буквы:

«СРОЧНО. ПЕТР. ПРИБЫТЬ ЛИЧНО. ЖДУ».

Тяжелый вздох вырвался сам собой. Бумажная змея упала на стол.

— Ну вот, — проворчал я, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. — Началось. Не дают старику покоя, стоит только сесть за настоящую работу.

Дежурный неловко переминался с ноги на ногу в дверях, ожидая приказа.

— Ответ будет?

— Отстучи коротко: «Выезжаю». И распорядись насчет транспорта. Вели закладывать карету.

Парнишка кивнул и, грохоча сапогами, умчался исполнять.

Я подошел к темному окну. За стеклом, прорезая ночную тишину, пульсировал ритмичный перестук металла и тяжелое, сиплое дыхание паровой машины. «Любава» неутомимо наматывала круги по испытательному кольцу вокруг Игнатовского. Работа кипела круглосуточно: мы гоняли локомотив на пределе, проверяли узлы на износ, натаскивали будущих машинистов.

Звук, долетавший с полигона, казался музыкой: ровный, мощный, лишенный аритмии и предательского скрежета.

«Чух-чух, чух-чух…» — биение нового сердца империи.

— Скоро, — прошептал я, обращаясь к темноте. — Скоро мы перестанем считать ребра на ухабах, трясясь в деревянных ящиках. Сядем в мягкий вагон, нальем горячего чаю в подстаканник, развернем газету — и через час уже в столице. Как белые люди.

Проект «Любава» уверенно избавлялся от детских болезней. Новые котлы надежно держали давление, модифицированные буксы перестали перегреваться, а сцепки выдерживали рывки состава. Оставалось совсем немного: достроить ветку, замкнуть логистическую цепь — и жизнь изменится навсегда.

Сборы заняли от силы пять минут — сказывалась старая привычка к походной жизни. Дорожный плащ на плечи, пистолеты проверить и за пояс, в сумку — смену белья и флягу с коньяком.

В проеме двери нарисовалась фигура Орлова.

— Едем? — спросил он, окинув меня внимательным взглядом. — Опять царь-батюшка скучает без наших советов?

— Скучает, — усмехнулся я, застегивая сумку. — Или, что вероятнее, нашел нам новую головную боль. Давно не дергали с такой пометкой «срочно». Видать, припекло серьезно.

— Раз припекло — значит, надо тушить.

На крыльце нас встретил сырой ночной воздух и готовый экипаж. Кучер, похожий на медведя в своем тулупе, уже подобрал вожжи, готовый сорваться с места.

Бросив прощальный взгляд на завод я нырнул в темное нутро кареты.

— Трогай!

Экипаж качнулся и покатил за ворота.

«Любава» подождет своего часа. Очень скоро она выйдет на большую дорогу, сменив полигон на просторы России. И тогда нас уже никто и никогда не догонит.

Глава 4

Жалобно скрипя кожаными ремнями подвески, кибитка, словно ошалелая, скакала по размытому тракту, вытрясая душу на каждом ухабе. Летний ветер остервенело хлестал по оконцам, превращая мир снаружи в мутное, дрожащее пятно. Сквозь завывания непогоды слух, обостренный паранойей, вычленял фантомы: ритмичный перестук копыт, чужой скрип смазанных дегтем осей, хриплое дыхание загнанных лошадей погони.

Опираясь об угол кареты и упираясь сапогом в противоположную лавку, чтобы не летать по салону, я баюкал пистолет. Рядом лежал «Шквал». Пальцы, стискивающие рукоять, потеряли чувствительность. Каждый куст, чернеющий у обочины, воображение превращало в засаду, каждую пляшущую тень — в наемного убийцу. Ушаков качественно поработал над моим рассудком. Нагнал жути.

В черепной коробке билась единственная мысль: информация просочилась. Мой маршрут к Петру известен. Попытка перехвата — вопрос времени и километража.

Австрийские шпионы? Английская агентура? Или наши, посконные предатели, боящиеся реформ как огня?

Я просчитывал варианты. Выстрел картечью из лесополосы. Поваленная сосна поперек гати. Если атакуют — валить коренника, создавать затор. Или выбивать дверцу и уходить перекатом в чащу, надеясь на темноту.

Чтобы окончательно не перегореть от напряжения, я прикрыл глаза, силой воли переключая тумблер внимания на недавние события.

Воспоминания. Теплые и светлые. Недельной давности. День, когда мой статус одиночки был аннулирован.

Венчание.

Церемония в лесах игнорировала все стандарты дворянских свадеб начала восемнадцатого века. Отсутствовали золоченые кареты, пьяный разгул гостей и малиновый звон колоколов. Событие проходило в режиме строжайшей конспирации.

Скит Морозовых, укрытый среди непролазных болот и вековых елей, мы посетили глубокой ночью. За высоким частоколом из заостренных бревен скрывался иной мир: избы, крытые осиновым лемехом, и строгая, лишенная золотого блеска часовня, увенчанная восьмиконечным крестом.

Встречали молчанием, тяжелым, как могильная плита. Для местных я оставался никонианином, щепотником, еретиком, достойным лишь жалости или костра. Чужак, явившийся забрать их дочь. Лишь непререкаемый авторитет Бориса Игнатьевича удерживал общину от того, чтобы спустить на меня собак.

Банная церемония имела мало общего с гигиеной, преследуя цели исключительно метафизические. В душном, пропитанном жаром срубе сухопарый старик с бородой, спускающейся ниже пояса, выбивал из меня «мирскую скверну» распаренным березовым веником. Под его монотонное, гулкое бормотание на древнем наречии я вдыхал едкий дым тлеющих трав — кажется, смесь можжевельника с полынью. Дьявольский коктейль дурманил голову, заставляя реальность плавиться. Взамен моего европейского платья мне вручили