Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов
Внутри моленной царил пронизывающий холод, лишь отчасти скрадываемый толстым слоем елового лапника на полу. Единственным источником света служили толстые свечи в потемневших медных шандалах. Их неровное пламя выхватывало из полумрака суровые лики святых — темные доски, узкие византийские глаза, длинные пальцы, сложенные в двуперстие. Они взирали на меня с немым осуждением.
Стоя на коврике у входа, я ощущал себя уязвимым, словно на рентгене. Доступ к алтарю для меня был закрыт — место «оглашенных» находилось в притворе.
Затем ввели Анну.
Мозг отказался сопоставлять этот образ с привычным. Светская львица, заказывающая платья в Париже, расчетливая хозяйка мануфактур, способная перегрызть глотку конкуренту за полкопейки прибыли, куда-то пропала. Передо мной стояла боярыня из допетровской Руси, словно сошедшая со старинной парсуны.
Тяжелый парчовый сарафан, расшитый скатным жемчугом и золотой нитью, превращал ее фигуру в монумент. Волосы скрывала кичка, а лицо вуалировал тончайший, как паутина, плат. Она будто плыла над полом, опустив взор, каждое движение было преисполнено достоинства и покорности судьбе.
Анна встала рядом. Нас разделяла ладонь пустоты, но ощущалась она как бездонная пропасть между двумя эпохами.
Борис Морозов, облаченный в черный кафтан старомодного кроя, вышел вперед. В этот миг он перестал быть отцом или купцом — передо мной стоял духовный лидер, патриарх. Его глаза горели фанатичным огнем веры.
Его голос, начавший чтение, рокотал подобно подземному рокоту. Тягучие церковнославянские слова сплетались в вязь, смысл которой ускользал от меня, но ритм завораживал. Звучала не просьба о благодати, я бы это назвал: «озвучивался договор». Нерушимый пакт с вечностью.
— Дай руку, — шепнул он, на секунду прервав речитатив.
Повинуясь инстинкту, я протянул левую — ближе к сердцу.
— Правую, ирод! — шикнул Морозов, и в его взгляде сверкнула молния. — Правую давай! Шуйца — от лукавого!
Поспешно, чувствуя, как краска заливает шею, я сменил руку. За спиной по рядам староверов прокатился неодобрительный гул. «Нехристь», «щепотник».
Морозов соединил наши запястья и туго, крест-накрест, перевязал их рушником, украшенным сложной вышивкой. Узел затянулся, словно наручники.
— Быть вам единой плотью, — провозгласил он, глядя поверх наших голов. — Доколе смерть не разлучит. И за гробом — вместе.
Началось хождение вокруг аналоя. Три круга по колючему лапнику. Острые иглы впивались в кожу, физическая боль отступила на второй план. Все мое внимание сфокусировалось на тепле ее ладони. Анна крепко сжала мои пальцы передавая безмолвную поддержку. Я ответил тем же давлением.
В кульминационный момент, сработав на чистом рефлексе, я поднял свободную руку для крестного знамения. Пальцы привычно сложились в троеперстие.
— Двумя! — прошипел Морозов мне прямо в ухо. — Двумя перстами, антихрист! Не позорь перед общиной!
Я быстро сложил два пальца, чувствуя себя неуклюжим медведем на балу. По углам старухи в черных платках истово закрестились, отгоняя бесов, которых я, очевидно, принес с собой. Но Анна… Она слегка повернула голову, и сквозь полупрозрачную ткань я уловил движение ее губ. В уголках глаз собрались лучики смеха. Она видела мою чужеродность, полную несовместимость с этим архаичным миром, и принимала это, что радовало.
Ощущение было диким, странным, невероятно мощным. Происходящее выходило далеко за рамки формальной записи в метрической книге. Это была инициация в закрытую систему, которая веками функционировала в автономном режиме, выживая под прессом гонений. Они теперь открывали ворота для меня.
Когда обряд завершился, Морозов развязал рушник, освобождая наши руки, но оставляя невидимую связь.
— Ну, — выдохнул он, тяжелым взглядом мазнув по нашим лицам. — Теперь вы муж и жена. Перед Богом и людьми. Живите по правде.
Свадебная трапеза развернулась в приземистой избе-пятистенке, где воздух настоялся на жаре печей и запахе распаренной сосны. Алкоголя не было: никакого «зелья» вроде вина или кабацкой сивухи. На столы выставили тяжелую артиллерию: ставленый мед, выдержанный в дубовых бочках, пряный сбитень и ядреный, вышибающий слезу хлебный квас.
Массивные столешницы прогибались под гастрономическим изобилием, достойным царского приема, но лишенным столичного пафоса. Огромные блюда с заливным из стерляди соседствовали с горами расстегаев, начиненных визигой и лесными грибами. Глиняные горшки с томленой полбой источали аромат топленого масла, а моченая брусника в туесках горела рубиновым огнем. Здесь не знали картофеля и новомодных салатов, зато знали толк в сытной, тяжелой еде, дающей силы выживать в тайге.
Раскрасневшийся от еды и жары Морозов, восседал в красном углу подобно удельному князю. Расстегнув верхние пуговицы кафтана, он пододвинул мне увесистую чару.
— Ты теперь наш, — прогудел он, сверля меня тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. — Хоть и скоблишь рыло на немецкий манер, а нутро у тебя, видать, не гнилое. Мы поможем. Лесом, людьми, серебром — всем подсобим. Только и ты уговор держи. Аннушку береги. Она у меня… девка с норовом, кремень.
— Сберегу, — коротко кивнул я, принимая чару.
— Гляди мне. — Борис нахмурился. — Обидишь — из-под земли достану. Мы народ тихий, по лесам прячемся, да память у нас долгая. Зла не забываем.
Финалом вечера стало выдворение молодых в холодную клеть, приспособленную под летнюю спальню. Никаких парижских будуаров — суровый быт: жесткие лавки, застеленные космами овчин, и полати с домоткаными половиками, набитыми сухим разнотравьем. В темноте остро, до головокружения пахло зверобоем, мятой и сыростью старого дерева. Сквозь прорехи в дранке крыша пропускала скупой свет далеких, равнодушных звезд.
Оставшись без свидетелей, Анна медленно, словно снимая броню, стянула головной плат. Тяжелая волна волос рассыпалась по плечам, мгновенно разрушая её строгий образ, превращая статую в живую женщину.
— Ну что, муж, — её голос прозвучал глухо, растеряв всю купеческую твердость. — Теперь мы повязаны единым узлом.
В этот момент, глядя на неё в полумраке клети, я зафиксировал странное изменение в собственных ощущениях. Исчезли фоновый шум тревоги, постоянный анализ угроз, расчет вероятностей. Система пришла в равновесие. Впервые за годы бесконечной гонки я ощутил то, что в старых книгах называли счастьем, а в моем мире — идеальной синхронизацией.
Жестокий удар затылком о деревянную обшивку вышвырнул меня из теплых воспоминаний обратно в реальность.
Я резко распахнул глаза. Вокруг промозглая тьма кареты. Пальцы до боли в суставах сжимали рукоять пистолета. Фантомный запах мяты сменился вонью мокрой псины — так пахла сырая шерстяная попона на козлах.
Лесная сказка осталась где-то позади, в сотнях верст к востоку. Я снова был в зоне боевых действий,
