Петля - Олег Дмитриев
Она неуловимо и грациозно, будто вальсируя, сдвинулась вправо и сама взяла меня под локоть. Но мне почему-то особенно бросился в глаза её острый взгляд, которым она окинула молчаливые надгробия вокруг, будто ожидая, что из-за какого-то из них выйдет кто-то нежданный. Но без страха, а с какой-то невозмутимой готовностью ко встрече. И то, как правая рука её скользнула за пазуху пальто, мне тоже в памяти отложилось. В обеих памятях.
— Кощей, по коням. Загостились у покойников, — не оборачиваясь, скомандовала она. И меня едва не качнуло вперёд, когда на левое плечо приземлился чёрный кот, гроза боксёров.
К Роме подошли тем же порядком: сухонькая бабушка, генерал-лейтенант КГБ, вела под руку косолапившего на деревянных ногах Миху Петлю. У которого на левом плече покачивался здоровенный котище с оранжевыми глазами. Если бы я не был уверен в том, что американскому железу эмоции не доступны, точно решил бы, что он, мягко скажем, удивился. Широкая хромированная нижняя полоса переднего бампера будто ниже стала, как отпавшая челюсть, а здоровенные и без того фары, кажется, стали ещё больше. Показалось даже, что баранья голова посреди решётки радиатора пару раз дёрнулась, словно говоря: «Бр-р-р, это чего такое? Ты где откопал эту бабку, Куклачёв? Иди, положи, где взял, и поехали домой!».
— Здоровая таратайка у тебя. Подсоби подняться, что ли, — недовольно буркнула Авдотья Романовна, без приязни осмотрев Рому.
Я проводил её до пассажирской двери, в которую тут же, стоило чуть приоткрыть, скользнул чёрной молнией Кощей. Оттолкнувшийся сперва от меня, едва не уронив снова, потом от сидения, от широкого подлокотника. И скрылся на заднем диване.
— Ну чего озяб-то? Он всегда позади ездит, его впереди укачивает последнее время, — сообщила она, вынимая руку из-под моего локтя. Который формы «крендельком» не поменял, даже ощутив прохладу, вместо руки спутницы. Мозги, кажется, тоже начинали принимать эту же форму.
— Мишаня-а-а, — поводила она у меня перед глазами старой перчаткой, заставив вздрогнуть. — Петля, хорош тупить, как Кирюшка твой говорил.
Вот это был уже перебор, конечно. Даже для бабы Яги вышло чересчур неожиданно. И я обвис на двери качнувшегося Ромы, сползая вниз, на подножку.
— Да тьфу ты, ё-моё! И сама туда же, карга старая! Всё ты, чёрная морда! — гавкнула она в салон, откуда донеслось недоумевающее басовитое мяуканье, означавшее, видимо: «А чего я-то опять? Я вообще молчал!». — На-ка, ещё глоточек, давай-давай, тут ментов нету!
Эта фраза пониманию ситуации тоже не способствовала, но знакомая фляжечка, заплясавшая перед носом, позволяла надеяться на лучшее. Робко. И я приложился ещё раз. И снова полегчало, после волны уютного тепла и освежающей прохлады.
— Ну тя в баню, Мишаня, вот чего. Лезь-ка ты сам на пассажирское. Стой, куда сразу-то? Я без стремянки не заберусь, годы не те. Проводи-ка…
Туловище и конечности двигались будто бы вовсе без участия головы. И это, наверное, было к лучшему. Я молча проводил прабабушку до водительской двери, открыл, помог подняться, проследил, чтобы пальто не попало в проём, и закрыл дверь. Обошёл морду пикапа, который, кажется, изумлённо пытался заглянуть мне в глаза, сел на штурманское место и закрыл дверь. И пристегнулся даже. Старательно не думая о том, что происходило вокруг. Нечем мне было, опять.
— Так, что тут у нас? Ага… Эге… Угу…
Сбив на затылок платок с беретом, под которыми оказались пепельно-седые пряди неожиданно густых волос, старуха изучала несложный, аскетичный и привычный интерьер Ромы. Мне привычный. Она же явно открывала для себя много нового в старом американском автопроме, разглядывая серый пластик панели. А когда перевела взгляд серо-водянистых глаз на руль, логотип марки, памятная баранья голова, символ мощи и упорства, будто бы глянула на меня в испуге, в поисках защиты и помощи, проблеяв что-то вроде: «Бе-е-ежать надо, босс, бе-е-ежать!». И голосок был робкий, как у того мелкого козла, Иванушки, дурачка, что втравил сестру в опасную канитель, нахлебавшись из лужи. Хотя кто бы говорил, конечно. Что-то лишку стало баранов в салоне. Один, вон, тоже чайкУ с травками попил недавно на талой водице. Теперь не знал, как от сказочных персонажей отмахаться.
— Ты гляди-ка, научились делать! Как на «Победе», — любовно разглядывала баба Яга рычаг коробки передач под рулём. — У меня Москвич был одно время, «четыреста двадцать третий», там так же было. Правда, места внутри не так богато.
Она оглядывалась, заглядывала в ниши, ящички и отделения для хранения чего ни попадя, каких в Роме было превеликое множество. Откидывала и поднимала солнцезащитные козырьки, трогала кнопочки и «крутилки» с видом восторженной девчонки. Я вздохнул и уставился в правое окно. Опять начинало накрывать.
— Да ладно, не дуйся, Мишань, на баушку. Баушка старенькая, новых игрушек давно не видала, — едва ли не со смущением сообщила она. — Где тут сидение двигают-то? Не дотянусь до руля никак.
— Слева под… где спинка с сидением соединяются, — сгладил я привычное пояснение «под задницей». Шелестящим пустынным суховеем вместо нормального человеческого голоса.
— Сейчас-сейчас, скоро тронемся, погоди чуток. Так, ага… Ой! — подскочила она, когда Рома покатил водительское кресло ближе к рулю. — Чего удумали, охальники, глянь-ка. Поди, электрическое всё?
— Да, — равнодушно согласился я. Думая о том, что тронулся давно, не дожидаясь остального экипажа.
— А не дёрнет? — опасливо спросила бабка.
— Кто? — тем же голосом уточнил я.
— Понятно, — бросив на меня короткий взгляд, сказала Авдотья Романовна. — Носом дыши. На-ка вот.
Она протянула мне давешнюю фляжку.
— Пить не обязательно. Можно вдыхать запах, пробовать узнать состав, ингредиенты. Можно просто на гравировку смотреть, как на головоломку. Только эта будет «головопочинялка», сломал-то ты сам себе всю голову, как я погляжу.
Товарищ Круглова откинулась на спинку, опустила плечи, поправила зеркало заднего вида. И повернула ключ в замке зажигания. Старательно, как мне показалось, не глядя на меня, хмуро наблюдавшего за её действиями.
Рома рыкнул мощным движком, пустив по салону вибрацию, обычную при старте.
— Пристегните ремни, взлетаем! — бодро скомандовала бабка. И провела рукой в старой перчатке перед лицом, будто ища очки лётного шлема, чтобы опустить на глаза. И с юзом сорвала пикап в сторону выезда.
— Прости, внучок, педалька больно легко идёт, — снова смутившись, сообщила она, когда я приложился головой о стойку. — Сейчас попривыкнет баушка, перестанет козлить твой баран.
Рома взрыкнул обиженно,
