Петля - Олег Дмитриев
Я знал эту песню, она была хорошая, добрая, но отчаянно несовременная. Как я, моя машина или её нынешний водитель. Я эту песню на гитаре играл и пел. Сперва Свете, а потом Алине. Снова гоня от себя мысли о том, что что-то не так. И не дочь, а сын. И не у меня. И не одна…
— Ты гляди-ка, а помнят ещё Юрку-то, — внезапно сообщила товарищ Круглова. Таким голосом, что я повернулся к ней едва ли не рывком.
Товарищ генерал-лейтенант левой рукой держала руль, управляя горой американского железа так, будто всю жизнь занималась именно этим. Взор её простирался над обширным капотом, явно замечая впереди него совершенно всё, от брызг на обочине, до нависавших над дорогой ветвей. Эта, пожалуй, каждую еловую иголочку различала своими серо-водянистыми глазами. А правая рука её стирала тыльной стороной сильно потёртой перчатки, бывшей когда-то лаковой, слёзы. Старуха, выжимавшая всё из почти четырёх тонн, летевших над дорогой от трассы Е-105 до Савино, та, которой было по самым скромным подсчётам сто с хвостиком лет, утирала слёзы. Слушая бардовскую песню, не самую популярную и не самую известную, звучавшую на волнах не самого известного и популярного радио, которое нравилось мне, наверное, и поэтому тоже. И я смотрел на неё с не меньшим изумлением, чем в первую нашу встречу. У оградки её могилы.
— В шестьдесят четвёртом написал. Через три года после того, как Юра полетел, — голос её стал ещё ниже. — Нас Петя познакомил, Фоменко, а с Петей меня — Боря Вахтин. Они, конечно, моложе были, сильно…
В принципе, Рома мог и остановиться. В принципе, могло и время остановиться, и планета в целом. Я вряд ли бы заметил это. Я вообще мало что замечал, кроме дорожки слезы на вытертой тыльной стороне правой перчатки, лежавшей на сером пластике руля.
— Говорили, он эту песню Ариадне свой посвятил. Врали, Мишаня. Ох, как много люди врали…
Савино промелькнуло за стёклами так, что я и внимания не обратил. Не сводя глаз со старухи, что везла меня куда-то, рассказывая вещи, в которые невозможно было поверить. Но я, так уж вышло, некоторое время среди таких уже жил, поэтому сомневаться не приходилось. А переспрашивать не хотелось. О таком не переспрашивают. И потом, когда минутный порыв проходит, делают вид, что его и не было вовсе. Как и сейчас.
Рома перемахнул мост над той самой Тьмой, не особо широкий, и помчал дальше. Весенняя дорога была не самой лучшей, но ему было всё равно. И нам всем тут, кажется, было всё равно.
У поворота на Чадово и после него, когда ушли налево от Дуденево, я начал крутить головой. Отсюда был километр примерно до «нашего» места. Мы, помнится, бабулькам из этой деревни помогали картошку копать и окучивать. Я был здесь не раз. Тут не было никаких «Сказок», кроме мрачных перестроечных и последующих «демократических», с картинками из развалившейся сельхозтехники, опухших от плохой самогонки механизаторов, сходивших на «нет» естественным путём, и тех самых бабулек, которым для преодоления финальной части маршрута и самогон был не нужен. Они, как и деревни в округе, вымирали сами, без посторонней помощи.
Памяти говорили мне совершенно уверенно: в конце той дороги, по которой катил неспешно Рома, не было ничего. По правую руку должно было показаться вот-вот какое-то древнее заброшенное кладбище. А за ним через километр или два — берег Тьмы. Правый. Тот, на котором нам с самого детства почему-то было неуютно.
Сразу за погостом, к которому не было ни колеи, ни тропиночки, бабка скомандовала:
— Держись крепче. И лучше глаза закрой!
Душный и дотошный Миха Петля, может, и был послушным мальчиком. Но это было давно. И сам я, кажется, был тем самым Петлёй тоже где-то не в этом отрезке времени. Поэтому жмуриться не стал. И именно поэтому едва не заорал, когда старуха дёрнула руля круто влево, уходя со снежной целины просёлка в глухой бурелом. Как мне показалось. Но мне показалось.
Рома, поражённый, кажется, не меньше меня, подпрыгнул на каких-то останках какой-то дороги, подбросил пару раз задницу, как норовистый конь или и вправду баран, и успокоился. И покатил по дорожке, которой тут сроду не было и быть не могло. А я вертел головой, как филин. Но кроме елей до небес, что смыкали лапы над дорогой, будто пряча тайную стёжку от Солнца и Неба, ничего не видел. И лишь приглядевшись, понял, что дорога была чищенной. Тут ходил грейдер, и недавно. А потом мы уткнулись капотом в сплошную стену из ельника.
— Стрёмная сказочка выходит, баб Дунь, — голосом, удивившим самого себя, еле выдавил я. И глубоко вдохнул смеси паров спирта, смолы-живицы и каких-то трав из фляжечки. Которую, оказывается, из рук не выпускал.
— А ты балдой не крути, внучок. Датчикам мешаешь, — отозвалась товарищ Круглова, понимания ситуации не добавив. Но, глядя на неё, замершую, будто на дагеротип сниматься собралась, прекратил крутить головой и я. Глядя прямо за капот Ромы, где стояли вековые ели. И только поэтому увидел, как они стали расходиться в стороны.
Как это было сделало — мыслей не было. Но ёлки высотой с трёхэтажный дом просто разъехались в стороны, освобождая дорогу. Явив за собой штангу шлагбаума, выкрашенного в чёрные и белые полосы. Возле которого стояли автоматчики.
— Евдокия Петровна, день добрый. Вы с гостем? И на трофее? Махнули не глядя, надо думать? — уточнил один из них, подойдя к пикапу слева.
— Привет, Серёж. Рапо́рт будет, не сомневайся. Старшие в курсе, — отозвалась баба Дуня. Как-то невероятно легко и в то же время весомо. Опустив стекло водительской двери и выложив наружу локоток вальяжно и свободно, будто совершенно в другой реальности находилась.
Я изучал осторожно, не делая резких движений, ту, в какой находился или потерялся я сам. Где за кормой пикапа сходились, я видел по правому зеркалу, стены ёлок. Где машину окружали пятеро крепких молодых мужчин, не мальчиков-срочников и не юношей. В чёрных штурмовых комплектах. На которых я разглядел шевроны с серебристыми щитами и мечами. И буквой «В». И лазоревой
