Петля - Олег Дмитриев
— Ну привет, что ли, Кощей. Хорошо выглядишь, — умнее ничего не придумалось.
Кот опустил руку, то есть лапу. Посмотрел на меня как-то странно. И мяукнул ещё хуже, совместив как-то «мяв» с «муром», а в конце будто кашлянув, поперхнувшись. Мне отчётливо послышалось «муа-а-а». И кхеканье в конце. Среднюю букву, как и в прошлый раз, удалось подставить самому. Да, это определённо был именно он. Других чёрных котов-матерщинников с оранжево-огненными глазами я не знал.
— Опять ты лаешься, Коша? Ну что мне с тобой делать, — раздался за спиной огорчённый вздох. Голосом, который мог принадлежать и мужчине, и женщине, любого возраста. Но принадлежал женщине.
От того, чтобы скакнуть вперёд и притаиться за могилкой, меня удержал только сидевший прямо на пути кот. Он, как говорили факты, лапой ловко бил и когти имел острые. Проверять не хотелось. Оглядываться, откровенно говоря, тоже. Но было надо. Опять это гадкое слово.
Позади меня стояла старушка в коричневом мутоновом пальто почти до земли. Из-под него выглядывали серые валенки в чёрных лаковых калошах. На голове был, кажется, вязаный мохеровый берет зелёного цвета, а на нём — тёмно-серый пуховый платок. Я такие, кажется, только в фильмах про войну видал. То, что лет ей было много, сомнений не вызывало. Но странного серо-водянистого цвета глаза смотрели не по-старчески пристально.
— Здравствуйте, Авдотья Романовна, — и снова умнее ничего не получалось выдумать.
— Эва как официально. Ну слава Богу, хоть не по званию, — проговорила она. Но не улыбнулась, не перекрестилась, не хмыкнула. Ни одной из ожидаемых и объяснимых реакций от неё не последовало. Как и слов о том, что я обознался.
— Виноват, товарищ генерал-лейтенант, — пожал я плечами, испортив уставной ответ неуставной жестикуляцией.
— Ишь ты — Миш ты, — прищурилась она. Впервые мелькнув какими-то эмоциями на покрытом глубокими морщинами лице. — Это ж откель ты такой умный да внимательный взялся-то?
— Боюсь, что не удивлю в этом вопросе. Вернее, ответе… Вернее… Я запутался, баб Дунь, — глянул я на неё едва ли не жалобно, подняв брови домиком, как один известный ирландский киноактёр. Мне говорили, что я был на него похож в молодости. Только у него была очень располагающая, хоть и хулиганистая, улыбка. У меня же слишком долго не было никакой.
Кот за моей спиной повторил первую реплику. Я, говоря откровенно, был с ними полностью согласен: и с Кощеем, и с его определением касательно меня.
— Коша! Без «Вискаса» оставлю! Мышковать в поле будешь! — грозно сказала мёртвая прабабушка. Не сводя глаз с полуживого правнука. Коту, о котором относительно градации «живой — мёртвый» версий у меня не было.
— Ну ма-а-ам-а-а-а… — басом проныл Кощей, сидевший на могиле. А я осел на давно не крашенную оградку. Ногам как-то веры не было. Глазам тоже. И ушам. И вообще никому, даже мозгам. Которые пока определились только с тем, что коты-матерщинники им нравились гораздо больше тех, которые намекали на родство с генералами-лейтенантами Комитета Государственной Безопасности.
Глава 25
Бабкины сказки
— Ох, ё-моё! — неожиданно среагировала товарищ Круглова, подхватив полы пальто и скакнув ко мне с проворством, не характерным и вряд ли посильным для её возраста. Какого, кстати?
Я смотрел за внезапной бабкой как-то индифферентно, без интереса. Казалось, что мозги перешли в какой-то очень энергосберегающий режим: происходящее вокруг фиксировали, но как-то выборочно и без привычного петелинского анализа. И было в них очень необычно и тревожно пустовато. А ещё казалось, что я вот-вот потеряю сознание. И где-то на самом краю помаргивала, как дежурный светодиодик, мысль о том, что я его и так давно потерял.
— Кощей, трепло ты мохнатое! Сто раз же говорено: молчи громче! В этот раз хрен тебе, а не чучелком! Ковриком сделаю, в чулане брошу, умолять, гад такой, о нафталине будешь! — сыпала старуха. Но при этом как-то неожиданно твёрдо держала меня за плечо маленькой рукой в основательно вытертой лаковой перчатке. И внимательно смотрела в глаза своими, серо-водянистыми.
— Он же недавно совсем! Да ещё и не раз, поди. Да, не приведи Господи, грабками своими, знать, хватался за всякое, я нашу породу знаю… Миша, если ты меня слышишь — моргни!
О, а это мне. И это мне, наверное, по силам. Я чуть склонил голову к правому плечу, будто всерьёз задумавшись над несложным, в общем-то, вопросом, и моргнул. С трудом открыв глаза, правда. С большим. Не хотелось почему-то.
— Так, отставить моргать. Слышишь — и ладно. Как давно ты спал на печке, два дня назад? Три? Пять? Мать моя… Сколь годов тебе было, когда первый раз попал, понял ли? Взрослым был? Институт? Школа? Раньше? Пять лет? Три⁈ Твою-то в Бога душу! Кощей, падла чёрная!
Я с трудом отвёл взгляд от серо-водянистого марева, что плескалось напротив, занимая, кажется, весь мир вокруг. Будто мокрый снег на поверхности чёрного лесного озера. Или зимнее зябкое вечернее небо. И увидел, как на бёдра мне взлетел кот, заглядывая в лицо своими огненно-оранжевыми фарами. И морда у него, я клянусь, была виноватой и испуганной. Он обернулся вкруг себя, умостился как-то удивительно ловко, уткнув лобастую голову мне практически в гульфик, и заурчал.
Мысль, та самая, что моргала дежурной тусклой лампочкой, заморгала чаще. Будто энергии стало больше. И в гулкой пустоте стали появляться пока не связанные размышления, а эмоции, или их какие-то зачатки. Основным было удивление. Откуда я знаю слово «гульфик»? Почему кот урчит точно так же, как холодильник ЗиЛ-Москва?
— На-ка, глотни! Глотни, Мишаня, надо! — каждый глаз весил, кажется, полтонны. Поднять их от гудевшего трансформатором кота было очень тяжело, но я как-то справился. И увидел прямо перед лицом фляжечку, верного спутника бытового алкоголика или просто обстоятельного пожилого человека, который мог себе
