Петля (СИ) - Олег Дмитриев
— Алё! Внученька? Это бабушка! Натопи-ка баньку пожарче, по-нашему. Добра молодца в гости везу, надо ему косточки попарить, хворь прогнать. И на стол накрывай тоже. По-людски чтоб. Накормить да напоить после баньки-то. И спать уложить. Чего? Да, заночует у нас. Гостевую, ага. Нет, в нашем же. Минут двадцать. Добро.
И она щёлкнула чёрным корпусом трубки, прерывая звонок. Так же отрывисто, как только что давала последние распоряжения. И мне вдруг стало невообразимо интересно, в чьей именно жизни эти распоряжения станут последними? И чьи жизни смогут начаться с них?
Эпилог
Намозоленный до последней крайности за сегодняшний день мозг по-прежнему к анализу готов не был. Максимум — рентген, но анализов точно никаких. Мысли плавали внутри, как скаты в океанариуме: величаво и плавно взмахивая крыльями, бросая тени на дно — и уплывая в тишине и в тишину. Образ вышел настолько ярким и цельным, что аж понравился. Будь это всё в кино, получилось бы великолепно, «Оскар» за операторскую работу обеспечен. И бабке-сценаристу, за диалоги.
Интересно, если бабушка — генерал-лейтенант, то в каких чинах тогда внученька? Или «товарищ внученька»? И что у них там будет за баня, у этой группы товарищей? И точно ли общение с ними — это именно то, чего сейчас не хватает Михе Петле, пролетевшему недавно мимо обелиска у места смерти друга?
Сколько раз я с ребятами или один приезжал туда за эти годы, не сосчитать ведь. Первые два года обещал, что клятву сдержу. Потом просто стоял молча. В последние годы, случалось, что ловил себя едва ли не на зависти. Постыдной и глупой зависти к мёртвому, который гораздо выше всей этой хренотени с жёнами, работами, проектами… Или ниже. Вот странная же у людей мода: на том месте, где оборвалась жизнь, ставить памятник. Памятник смерти. Ходить на день рождения и день памяти, и по церковным праздникам, кто верует, на кладбище, класть конфеты на цветочницу, или полстакана горькой под хлебушком. И приезжать хоть раз в год туда, где линия жизни близкого человека вдруг перестала быть линией подойдя к обрыву. Смотреть на дорожную насыпь, на молодые деревца, на траву и кузнечиков в ней. Которые жили дальше. А он вот дальше не жил.
— Мишань, а патефон тут есть у тебя? Я слыхала, теперь в заводе такое дело, чтоб в бричке прям музыка была, без цыган даже, — низкий голос будто снова выдернул меня откуда-то, куда мне было пока рано. Я повернулся на водителя медленно, осторожно, отогнав мысль, что не удивился бы, распахни она чёрные крылья. Вон, кота давеча тоже пугаться не планировал, а оно, оказывается, эва как бывает…
Осторожно, одним пальцем нажал на чёрную «крутилку» приёмника. Ну, то есть аудиосистемы, конечно, но в контексте бабулиного запроса прибор как-то вдруг сам переименовался в голове.
"Чтобы гореть в метель,
Чтобы стелить постель,
Чтобы качать всю ночь
У колыбели дочь…*"
— запели динамики Ромы знакомым с детства голосом.
* Юрий Визбор — Ты у меня одна: https://music.yandex.ru/album/4223302/track/34331293
Мне говорили, что аудиоподготовка и уровень чего-то там в колонках у Доджа был ориентирован только на отбитых об седло ковбоев и их коров. Что слушать музыку надо из каких-то немецких, шведских или японских фамилий. Но мне, как случалось частенько, было плевать. А такую музыку и слова, и главное — слова! слушать можно было из хрипатых приёмников, с пластинок, с кассет и бобин. И от хриплого пожившего голоса у ночного костра.
Я знал эту песню, она была хорошая, добрая, но отчаянно несовременная. Как я, моя машина или её нынешний водитель. Я эту песню на гитаре играл и пел. Сперва Свете, а потом Алине. Снова гоня от себя мысли о том, что что-то не так. И не дочь, а сын. И не у меня. И не одна…
— Ты гляди-ка, а помнят ещё Юрку-то, — внезапно сообщила товарищ Круглова. Таким голосом, что я повернулся к ней едва ли не рывком.
Товарищ генерал-лейтенант левой рукой держала руль, управляя горой американского железа так, будто всю жизнь занималась именно этим. Взор её простирался над обширным капотом, явно замечая впереди него совершенно всё, от брызг на обочине, до нависавших над дорогой ветвей. Эта, пожалуй, каждую еловую иголочку различала своими серо-водянистыми глазами. А правая рука её стирала тыльной стороной сильно потёртой перчатки, бывшей когда-то лаковой, слёзы. Старуха, выжимавшая всё из почти четырёх тонн, летевших над дорогой от трассы Е-105 до Савино, та, которой было по самым скромным подсчётам сто с хвостиком лет, утирала слёзы. Слушая бардовскую песню, не самую популярную и не самую известную, звучавшую на волнах не самого известного и популярного радио, которое нравилось мне, наверное, и поэтому тоже. И я смотрел на неё с не меньшим изумлением, чем в первую нашу встречу. У оградки её могилы.
— В шестьдесят четвёртом написал. Через три года после того, как Юра полетел, — голос её стал ещё ниже. — Нас Петя познакомил, Фоменко, а с Петей меня — Боря Вахтин. Они, конечно, моложе были, сильно…
В принципе, Рома мог и остановиться. В принципе, могло и время остановиться, и планета в целом. Я вряд ли бы заметил это. Я вообще мало что замечал, кроме дорожки слезы на вытертой тыльной стороне правой перчатки, лежавшей на сером пластике руля.
— Говорили, он эту песню Ариадне свой посвятил. Врали, Мишаня. Ох, как много люди врали…
Савино промелькнуло за стёклами так, что я и внимания не обратил. Не сводя глаз со старухи, что везла меня куда-то, рассказывая вещи, в которые невозможно было поверить. Но я, так уж вышло, некоторое время среди таких уже жил, поэтому сомневаться не приходилось. А переспрашивать не хотелось. О таком не переспрашивают. И потом, когда минутный порыв проходит, делают вид, что его и не было вовсе. Как и сейчас.
Рома перемахнул мост над той самой Тьмой, не особо широкий, и помчал дальше. Весенняя дорога была не самой лучшей, но ему было всё равно. И нам всем тут, кажется, было всё равно.
У поворота на Чадово и после него, когда ушли налево от Дуденево, я начал крутить головой. Отсюда был километр примерно до «нашего» места. Мы, помнится, бабулькам из этой деревни помогали картошку копать
