Петля (СИ) - Олег Дмитриев
А за участком и за домом стоял строй из чёрных в сумерках высоченных ёлок. И, кажется, они тоже смотрели на вновь прибывших с тем же вниманием, что и красные огонёчки видеонаблюдения. Холодно, безэмоционально. Но пристально.
Я помог прабабушке выйти из машины, мимоходом удивившись и порадовавшись тому, что могу ходить самостоятельно. Котяра, что ждал, пока я обойду здоровый Ромин капот и открою дверь, вылетел наружу чёрной молнией, приземлился совершенно бесшумно на мелкий гравий площадки, что шуршал и скрипел при каждом моём шаге. Задрав хвост, как знамя, Кощей направился к крыльцу. По обе стороны от которого стояли на постаментах два белых сфинкса. Того, кто читал в детстве фантастику, это, пожалуй, могло бы и напугать. Как и широкие бронзовые полосы на высокой двери в дом. Пока закрытой. Я не испугался. Просто нечем больше было.
— Ну вот и дома, Мишань. Пойдём, разговор-то нам долгий предстоит. Думать надо, крепко думать, — негромко говорила товарищ Круглова, держась за мой правый локоть. Хотя это ещё вопрос, кто за кого держался.
— О чём, баб Дунь? — я решил, что сложных вопросов и без того хватает, поэтому начал с простых. Ну, или думал, что начал с простых.
— О чём? Да всё о том же, внучок. О чём столетиями люди головы ломают, и мудрые, и остальные. Что было, что будет, чем сердце успокоится… И желательно, чтоб не окончательно.
Я сбился с шага и едва не упал на первой же ступеньке. Но сухонькая бабушка в сером пуховом платке и мохеровом мохнатом берете под ним удержала. Хотя была на две головы ниже меня. Внешне.
Кот, сидевший под дверью, фыркнул. Но хоть материться не начал, чем исключительно порадовал.
— Спасибо. Рано падать, действительно. Или поздно, — покосился я на бабку, что с шага не сбивалась, видимо, с тридцатых годов. Прошлого века.
— Никогда, Мишаня. Никогда падать не надо, особенно на людях. Мы когда в пятьдесят седьмом в Гаване были с тем армянином, фотографом, я так ему и сказала: «Спасибо Вам огромное за эту фразу и за эту историю. Она часто помогала мне выжить».
Тому, кто в детстве читал не только фантастику, тут пора было бы капать корвалол. Прямо в валокордин. Я, например, совершенно точно помнил, кто сочинил про «не падать духом на людях». Но вот то, что бабуля бывала в Гаване, как-то в голове не укладывалось. И даже рядом не укладывалось. Улечься очень хотелось самому. Свернуться калачиком под одеялом, зажмуриться крепко, до боли, до оранжево-зелёных кругов под закрытыми веками. И проснуться. Где угодно, только не здесь.
— А армяшка и впрямь мастером оказался, даром что в Штатах учился. Он как свитерок тот, что я привезла, увидел — аж затрясся весь. Одевайте, говорит, скорее! Это будет восхитительный снимок! Я слева от него стояла, пока он всю машинерию свою настраивал. Мы с папашей о многом поговорить должны были. Вот на меня он тогда и смотрел, на той фотокарточке…
На крыльце, преодолев пять ступеней, не самых высоких, я остановился отдышаться. Я, средних лет и очень средних умственных способностей владелец пиар-агентства. А не Бог знает скольки-летняя бабушка в валенках с калошами. Но она не торопила меня, поняв, видимо, что спешка мне вовсе противопоказана. И что мозги у Петли и так завязаны узлом. И в этот миг открылась тяжёлая дверь с широкими бронзовыми полосами и клёпками, какая подошла бы, пожалуй, заколдованному замку.
Кот со счастливым рёвом влетел в щель, куда, по моему мнению, и ласточка бы не протиснулась. Но моё мнение и без этого слишком часто в последнее время давало осечки. И сердце, пожалуй, стоило бы проверить, если выберусь отсюда. Потому что увидев ту, кто открыл дверь сказочного теремочка, оно снова замерло.
— Привет, Миш, — сказала она. Так, будто виделись мы последний раз на днях, а не двадцать с лишним лет тому назад.
— Привет, Тань… А… Ты как здесь? — только и смог выговорить я.
— Такие дела, Петля. Такие дела…
Это тоже была одна из любимых фраз-присказок Кирюхи. Как и «хорош тупить, Петля!». И говорили они её совершенно одинаково, с той самой, забытой, казалось бы, интонацией. Что мой лучший друг, давно погибший. Что Танюха, его невеста, пропавшая через два года после похорон. Тогда, когда Миха Петля сдержал клятву, данную на могиле. Стоявшая сейчас передо мной.
