Петля (СИ) - Олег Дмитриев
— Надо было углём закусывать, — хрипло и очень неуверенно предположил Кирюха.
— Надо было это не пить, — не менее хрипло, но гораздо более уверенно сообщил я.
Мы одновременно кивнули и одновременно же сморщились от чего-то, жалобно звякнувшего в головах. Видимо, это осыпАлись кристаллы формальдегида в сосудах мозга.
Жидкость во фляжке бабы Яги оказалась неожиданной. Там совершенно точно был спирт. А ещё, кажется, битое стекло, расплавленное железо и скипидар. По крайней мере, хвойный запах точно присутствовал. Но вот эффект был неожиданным.
Вместо ожидаемого расплывавшегося внутри жара, было какое-то невероятное уютное тепло. Такое бывает, когда болеешь маленький, а мама перед сном даёт молока с мёдом. Не обжигающе горячего, а такого, которое сразу требует лечь на бочок, положить ладошки под щёку и закрыть глаза. Чтобы утром проснуться здоровым.
Этот напиток или, скорее, зелье, сработало иначе. Глаза наоборот вытаращились. А когда вернулась способность вдыхать, оказалось, что внутри, прямо поверх уютного тепла, разливается свежая мятная прохлада. Лампочка, перестав моргать, засветилась ровным мягким зелёным светом.
— Ого, — только и смог выговорить я. Удивившись тому, что в принципе мог говорить.
— Ого-го, — довольно отозвалась бабка. — Успели, кажись, Кош, а?
Но кот промолчал. То есть ни слова не сказал, продолжая мурчать-урчать в каком-то инфразвуковом диапазоне. Но от этого, кажется, становилось легче.
— Ты не торопись, Мишань, не спеши. Посиди, отдышись. Время есть. Время всегда есть, — под конец голос её стал каким-то грустно-задумчивым.
Я наклонил голову влево-вправо, хрустнув шеей. Кот скосил фары наверх, моргнул — и невесомо соскочил с ног на землю. За оградку могилы, на которой продолжал сидеть ошалелый внучек, таращась на прабабушку. Которую, как в детстве, и там, и тут показывали. Ну, то есть ту, что по идее должна была лежать за моей спиной, не показывали. И слава Богу.
— Дыши, дыши, Мишаня. Воздух тут приятный, чистый. Понатычет заводов да производств всяких прогрессивное человечество, туды его, так что полной грудью вздохнуть только на погосте и выходит, — бабушка говорила совершенно мирно и спокойно, сообразно возрасту. Не так, как рычала вот только что на Кощея.
— А время-то, хоть и есть, да больно хитрое, что нынче, что давеча. Да ты и сам малость уже знаешь о том, думаю. Отдышишься чуток — ко мне поедем. Поедешь, Миша, в гости к баушке?
Вопрос, заданный низким голосом, способным принадлежать и женщине и мужчине, но прозвучавший с непередаваемой народно-деревенской интонацией, домашней какой-то, милой, заставил вздрогнуть. И обернуться назад, на могильную плиту.
— Не, не туда. Туда рано тебе пока. Тем более, что мы так ловко успели с Кошей тебя только что не за ухо вытянуть оттуда. Ну-ка, глянь на меня? КрасавЕц! Орёл! Стоять можешь?
В голосе её неожиданно не было иронии. Как во мне — уверенности в утвердительном ответе. Но зато очнулись фамильные дотошность и внимательность. Оценили физические кондиции Петли как удовлетворительные и велели кивнуть, соглашаясь. А затем и встать, осторожно, медленно, придерживая руками оградку, будто это не я должен был завалиться набок, а она собиралась ускакать прочь.
— Ай, это кто у нас тут такой молоде-е-ец? А ну-ка, левой ножкой топ? А правой? — удивительно, но издёвки я не почувствовал. Она словно и впрямь гордилась разменявшим пятый десяток дитятком за то, что оно научилось стоять и готовилось делать первые шаги. Которые, как известно, очень нелегки.
На собственные ноги я смотрел очень внимательно. Но той детской мягкости в них не видел и не ощущал. Ровно стояли, уверенно. И притяжение земное не чудило, норовя накренить горизонт. Поднял ногу и сделал шаг. Как всегда. «Милое дело» — сообщил бы Иваныч.
— Очень хорошо. Ну тогда бери баушку под руку, внучок, да пошли к экипажу твоему. Покатаюсь ещё разок на грузовой-то, под старость.
Она неуловимо и грациозно, будто вальсируя, сдвинулась вправо и сама взяла меня под локоть. Но мне почему-то особенно бросился в глаза её острый взгляд, которым она окинула молчаливые надгробия вокруг, будто ожидая, что из-за какого-то из них выйдет кто-то нежданный. Но без страха, а с какой-то невозмутимой готовностью ко встрече. И то, как правая рука её скользнула за пазуху пальто, мне тоже в памяти отложилось. В обеих памятях.
— Кощей, по коням. Загостились у покойников, — не оборачиваясь, скомандовала она. И меня едва не качнуло вперёд, когда на левое плечо приземлился чёрный кот, гроза боксёров.
К Роме подошли тем же порядком: сухонькая бабушка, генерал-лейтенант КГБ, вела под руку косолапившего на деревянных ногах Миху Петлю. У которого на левом плече покачивался здоровенный котище с оранжевыми глазами. Если бы я не был уверен в том, что американскому железу эмоции не доступны, точно решил бы, что он, мягко скажем, удивился. Широкая хромированная нижняя полоса переднего бампера будто ниже стала, как отпавшая челюсть, а здоровенные и без того фары, кажется, стали ещё больше. Показалось даже, что баранья голова посреди решётки радиатора пару раз дёрнулась, словно говоря: «Бр-р-р, это чего такое? Ты где откопал эту бабку, Куклачёв? Иди, положи, где взял, и поехали домой!».
— Здоровая таратайка у тебя. Подсоби подняться, что ли, — недовольно буркнула Авдотья Романовна, без приязни осмотрев Рому.
Я проводил её до пассажирской двери, в которую тут же, стоило чуть приоткрыть, скользнул чёрной молнией Кощей. Оттолкнувшийся сперва от меня, едва не уронив снова, потом от сидения, от широкого подлокотника. И скрылся на заднем диване.
— Ну чего озяб-то? Он всегда позади ездит, его впереди укачивает последнее время, — сообщила она, вынимая руку из-под моего локтя. Который формы «крендельком» не поменял, даже ощутив прохладу, вместо руки спутницы. Мозги, кажется, тоже начинали принимать эту же форму.
— Мишаня-а-а, — поводила она у меня перед глазами старой перчаткой, заставив вздрогнуть. — Петля, хорош тупить, как Кирюшка твой говорил.
Вот это был уже перебор, конечно. Даже для бабы Яги вышло чересчур неожиданно. И я обвис на двери качнувшегося Ромы, сползая вниз, на подножку.
— Да тьфу ты, ё-моё! И сама туда же, карга старая! Всё ты, чёрная морда! — гавкнула она в салон, откуда донеслось недоумевающее басовитое мяуканье, означавшее, видимо: «А чего я-то опять? Я вообще молчал!». — На-ка, ещё глоточек, давай-давай, тут ментов нету!
Эта фраза пониманию ситуации тоже не способствовала, но знакомая фляжечка, заплясавшая перед носом, позволяла надеяться на лучшее. Робко. И я приложился ещё раз. И снова полегчало, после волны уютного тепла и освежающей прохлады.
— Ну тя в баню, Мишаня, вот
