Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Внутри меня заворочался червячок совести. Ну, или гордости. Гордости, что я то знаю это.

Я видел ошибку. Она была детской, глупой, но неочевидной для того, кто зубрит, а не понимает физику процесса.

Он строил траекторию как прямую линию. Как лазерный луч. А ядро летит по параболе. И при рикошете угол отскока на грунте не равен углу падения — земля гасит инерцию, «жрет» энергию.

Я вздохнул. Тихо, едва слышно.

— Ну чего ты сидишь, Макс? — мысленно спросил я себя. — Ты же сейчас влезешь. Ты же не сможешь промолчать. Твой внутренний «душнила» сейчас вырвется наружу и подпишет тебе смертный приговор.

Я взял кочергу. Начал ворошить угли, создавая шумовую завесу.

— Эх, камушки, камушки… — пробормотал я себе под нос, якобы обращаясь к золе. — Бросишь круто — булькнет. Бросишь плоско — поскачет. Как блинчики по воде…

Николай замер. Я видел боковым зрением, как его спина напряглась. Но он не обернулся. Решил, наверное, что ему послышалось. Или что слуга бредит.

Я продолжил, старательно вычищая сажу и не поднимая головы:

— Земля-то — она мягкая. Она не зеркало. Ежели ядром сверху ударить, как горох об стену — оно в землю уйдет и там застрянет. Кротам на радость. А чтоб оно по головам поскакало — его надо нежно класть. Почти лежа.

Я сделал паузу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это был ва-банк.

— Градусов семь, не больше… — прошептал я, словно вспоминая рецепт пирога. — И целиться не в бруствер, а перед ним. На сажень. Тогда оно отскочит — и аккурат за стенку залетит. Физика… Мать ее за ногу.

В библиотеке повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Слышно было только, как трещит свеча да ветер воет в трубе.

Я, стараясь не выдать дрожь в руках, сгреб золу в ведро. Шорк-шорк. Я — мебель. Я — функция. Меня здесь нет.

— Кто… ты?

Голос Николая прозвучал странно. Не властно, не испуганно. Растерянно.

Я медленно, очень медленно повернулся, все еще стоя на коленях.

Картина маслом: будущий Император Всероссийский с перемазанным чернилами носом смотрит на чумазого мужика в дерюге, лицо которого больше напоминает шахтерскую маску. Он смотрел на меня, как на говорящую собаку. Его большие, светлые глаза округлились, рот приоткрылся.

В его мире так не бывает. В его мире истопники — это биороботы, которые умеют только кланяться, вонять и таскать тяжести. Они не знают слова «градус». Они не понимают, что такое «бруствер». И уж точно они не могут вот так просто, возясь в грязи, решить задачу, над которой он бился три часа.

Я опустил глаза в пол, изображая смирение.

— Простите, Ваше Высочество, — прохрипел я, добавляя в голос простонародной сипотцы, но не теряя чувства собственного достоинства. — Задумался. Вспомнил, как мы в деревне камни по пруду пускали. Уж больно картинка ваша… схожая.

Он медленно встал из-за стола. Подошел ко мне. Вблизи он казался еще выше и нескладнее. Подросток, которого вытянули на дыбе роста, но забыли добавить мяса на кости.

— «Нежно класть»? — переспросил он, глядя на меня сверху вниз. — Семь градусов?

Я рискнул поднять взгляд. В его глазах не было гнева. Там плескалась безумная надежда утопающего, которому кинули круг.

— Так точно, — кивнул я. И, забывшись, добавил уже своим, нормальным, инженерным тоном: — Уменьшите угол возвышения. Поменяйте точку прицеливания. Рикошет — это не удар. Это скольжение. Как санки с горы. Вектор силы надо направлять вдоль поверхности, а не в неё.

Николай моргнул. Раз. Другой. Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.

— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?

Черт. Спалился. Сейчас (кстати, какой сейчас год? Николаю примерно лет 13–14, значит где-то 1810) слово «вектор» уже знали математики, но не крестьяне, чистящие камины.

Николай моргнул. Раз. Другой.Он переваривал информацию. Не только про баллистику. Он пытался осознать, кто перед ним.

— Вектор… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сказал «вектор»?

Черт. Вот я и выдал себя. Хоть и фон Шталь, да инженер, но ведь сейчас я — оборванец с ведром. И такие слова, да еще с легким акцентом, вызывают вопросы.

— Так точно, Ваше Высочество, — я выпрямился, стряхивая угольную пыль с рукава, словно это был не грязный кафтан, а мундир. — Это… из немецкой науки слово. Нас в школах там учили, что всякая сила имеет свое направление. Вектор называется. Простите, вырвалось. Привычка.

Но он не купился. Я чувствовал это кожей. Этот мальчишка, которого муштровали лучшие умы империи, может, и плавал в физике, но идиотом не был. Он видел в моих словах не заученную фразу холопа, а знание, что не вязалось с истопником.

Он тряхнул головой, а затем метнулся к столу. Схватил циркуль, линейку. Начал что-то лихорадочно чертить, бормоча под нос:

— Семь градусов… Точка перед бруствером… Скольжение…

Прошла минута. Другая. Я закончил с камином и, пятясь, как краб, начал отступать к двери. Пока не поздно. Пока он в эйфории от решения задачи.

— Получилось!

Возглас был не царским. Это был вопль пацана, который прошел сложный уровень в игре.

— Получилось! Оно проходит! Оно накрывает весь равелин!

Он развернулся ко мне. Лицо его сияло. Усталость, страх, отпечаток Ламздорфовской линейки — всё исчезло. Сейчас передо мной был просто счастливый парень, у которого сошелся ответ.

— Эй! — окликнул он меня, когда я уже взялся за ручку двери.

Я замер.

— Ты… Поди сюда.

Приплыли.

Я подошел к столу, сжимая грязную ручку ведра. Стараясь не наступить на ковер.

Николай смотрел на меня уже иначе. С интересом исследователя, который нашел в куче навоза золотой самородок. Он перевел взгляд с моей перемазанной сажей физиономии на свои идеальные чертежи, потом обратно.

— Как тебя зовут?

— Максимом кличут, Ваше Высочество.

— Максим… — он постучал пером по губе, оставляя чернильную кляксу. — Ты ведь не просто камни в пруду мыл, Максим? Откуда ты знаешь про рикошеты? Про «энергию земли»?

— Жизнь учит, Ваше Высочество, — уклончиво ответил я. — А механика —