Петля (СИ) - Олег Дмитриев
— Спасибо за науку, дядь Коль, — глотнув, проговорил я. По-прежнему глядя пристально на чашку. Будто ждал, что из неё и впрямь тоже кто-то чего-то присоветует. Главное, чтоб зелёный палец не высунулся оттуда со словами «Должок!». От этих традиционных напитков всего можно ожидать.
— Не на чем, Миха, не на чем, — пожал плечами он. — Считай, должок списал на старости лет.
И меня тряхнуло снова. Я что, про палец из кружки вслух сказал, что он то же самое слово и повторил? Тревожный звоночек. Подняв глаза от кружки, я уставился на старого уголовника.
— Прабабка твоя, Авдотья Романовна, царствие ей небесное, — он повернулся в красный угол и перекрестился перед старой иконой. С которой на него взирали священномученик Киприан и мученица Иустина, — как-то помогла мне. Она под старость-то из судмедэ́кспертов в какие-то другие перебралась. Но вес и уважение в городе и в области имела. Суровая старуха была, не к ночи будь помянута. В ГеПеУ начинала, потом по всем буквам прошлась: МэГеБе, КаГеБе, ФэСеБе…
Про то, что мамина бабушка, баба Дуня, была человеком непростым, я знал с самого детства. Сперва наслушавшись шепотков соседок про то, что «к Дуньке-то, ведьме, родня какая-то приехала за наследством! Остальных, знать, всех со свету сжила, да и эти не заживутся, квартирка-то то у ней ох и недобрая!». А потом просто сложив факты: то, как быстро нам помогли с переездом и пропиской, и то, что прописка была не где-нибудь, а в Сорок Четвёртом доме на Чайковского. Это почти как пресловутый «Дом на набережной», наверное. Не знаю, в Москве бывал нечасто. Но вид и дух, если можно так сказать, нового старого дома угнетали и интриговали примерно одинаково. Про то, где и кем работала или служила баба Дуня, в семье говорить было как-то не принято. Как и лезть к старшим с дурацкими вопросами.
— Она мне в нужный момент чего-то там в бумагах правильно черканула. И я вместо того, чтоб на «Ямской тройке» прокатиться с ветерком в последний раз, в санаторий заехал, на пятёрку общего режима. «Тройка»-то — это зона такая лютая в Якутии. «Полярным волком» ещё кличут её, — пояснил старый особо опасный рецидивист Щука офонаревшему честному фраеру Петле.
Вот это новости. И тебе прабабка, старая чекистка, и сосед, явно живущий чересчур долго для его рода деятельности, имеющий слишком хороший дом в слишком хорошем районе… И это всё на фоне общего киношного продолжения дня. Ну что, вполне достойно. Режиссёру — моё почтение.
— Так что я, выходит, должен остался родне ейной. Петя-то, батька твой, помощи не просил сроду ни у кого. Да и не лез никуда, чтоб подтянуть можно было за что-то. Сам мог и головой подумать, и руками помахать, приди нужда. Помню, в девяносто третьем го́де цыгане надумали фабрику к рукам прибрать. А Сашка-то Лом тогда всё больше в другие стороны глядел, так что некому помочь было. Батяня-то твой мужиков собрал, стрелку забил ромалам, да и отбуцкали фабричные кочевых. Нарядно так, от души. Они приехали-то в кумачовых рубахах, как форс их бродячий велел. А уползали с ног до головы юшкой залитые. Отстоял папка фабрику тогда.
Эту историю я тоже слышал не раз. В непохожих версиях. Папа говорил, что приехала милиция и разогнала бандитов с золотыми зубами, оставив без зубов. В школе говорили, что у проходной фабрики не протолкнуться было от скорых и труповозок. Детям в любые времена свойственно преувеличивать. И вот теперь очередной вариант изложения: Павел Петрович Петелин, замдиректора по производству, произвёл уверенный отпор при рейдерском захвате едва ли не своими силами.
— И тебя путно воспитали родители, добрая им память, — он снова перекрестился на икону, где стояли рядом волхв-язычник и монахиня. Я «по долгу службы» многое знал и помнил, как и то, что Иустина и Киприан, по слухам, отводят бесов и ментов. Вера — вещь иррациональная, конечно. — Ты, вроде, не по нашим делам совсем, а честь и понятия понимаешь.
Тавтология, как и любой другой непорядок, привычно привлекла внимание. Старик, видимо, решил, что глаза я на него от кружки поднял из недоверия, и пояснил:
— Ну а чего ты зыркаешь? Честь, паря, она у каждого есть. Вон, у тех же цыган даже. На Черкассы зайдти, глянь — из тех, кто на памятниках там в креслах да на диванах сидит, каждый пятый по чести жил. Или седьмой… Двенадцатый, может? — он задумчиво поскрёб ногтем сивую щетину под подбородком. — Да тьфу ты, заболтал ты меня, Петля! Про одного старого бродягу как-то слышал, в Мордовии, в восемьдесят втором. На сходняке, говорят, в Воркуте, кажется, дело было. Я, говорит, среди чёрной масти бродяг — сам бродяга. Среди серых, мужиков — сам мужик. И тут ему один шнырь из местных: «А среди козлов?». А среди козлов я, говорит, впервые.
Недоверие в моих глазах и впрямь появилось, яркое, нескрываемое. Хотя я с детства знал, что от таких старых сидельцев что-то скрывать — гиблое дело. Но, если зрение меня не подводило, дед на самом деле был уверен в том, что эта история произошла не с Маяковским, а с каким-то уркой в Воркуте.
— Так и ты, Петля. Твои эти «трали-вали» — дело, вроде как, не сто́ящее. Но ты делаешь его во-первых с душой, а во-вторых, честно. За косяки свои платишь, добро помнишь, — продолжал крайне неожиданною беседу дед, с которым мы за год хорошо если половиной от такого количества слов перебрасывались через забор. К которому регулярно подходили граждане, которых можно было увидеть в телевизоре, в газетах… или в кошмарах. Подходили пешком, оставив транспорт, который стоил, наверное, как весь этот переулочек, в соседнем. Непростым человеком был дядь Коля Щука…
— Потому и говорю с тобой… по-соседски, — закруглил он мысль, кажется, смутившись. Последним, кого я ожидал бы лицезреть смущённым, пожалуй, был именно он. Ну и денёк сегодня…
— И советую. Тебе бы схорониться на время. Пузан-то, корешок твой, сейчас, поди, папаньке своему в телефон рыдает. За что получил — нипочём не скажет, а вот силой папкиной воспользоваться не забудет.
Пока я отстранённо осмысливал старомодную красоту слова «нипочём», где-то в голове будто бы шевельнулся мозг. Отметив,
