Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

Я схватил его за грудки и притянул к себе.

— Они откроют мешковину. Увидят казенник. И знаешь, что будет? Нас повяжут. Пушки отберут. А через месяц сюда придут французы. И сожгут твой дом, Петр. Твою мать, твою сестру. Потому что у нас не будет чем их встретить. Ты этого хочешь?

Парень замотал головой. В глазах блеснули слезы.

— В строй, — оттолкнул я его. — Спи на ходу. Цепляйся за телегу. Но иди.

Мы шли.

Мы форсировали реки вброд, потому что мосты были под охраной. Ледяная вода заливала сапоги, колеса скрежетали по гальке дна. Мы вытаскивали увязшие орудия на руках, надрывая жилы.

Кони падали. Двух пришлось пристрелить — сломали ноги. Мы перераспределяли груз. Люди впрягались вместо лошадей, набрасывая лямки на плечи.

Я видел, как меняются мои «академики». Исчезла семинарская сутулость. Появилась злая, пружинистая походка хищников. Они больше не жаловались. Они матерились сквозь зубы, но толкали, тянули, несли.

Иван Петрович Кулибин, этот святой человек, удивил меня больше всех. Он, казалось, состоял из одних жил и духа. Он на ходу чинил колеса, смазывал оси какой-то своей хитрой смесью, подбадривал солдат шутками своей молодости.

— Ничего, ребятушки! — кряхтел он, подставляя плечо под колесо. — Суворов Альпы перешел, а мы что, русских буераков испугаемся? Нам бы только до места дойти, а там мы им покажем по науке где раки зимуют!

К нашему облегчению, к середине мая солнце днем стало светить ярче и припекать сильнее. А по ночам дул теплый ветер. В итоге дороги подсохли и передвигаться стало гораздо проще — мы стали ехать на телегах, рядом с орудием, что значительно ускорило темп.

К середине мая мы вышли к границе Смоленской губернии.

Лес изменился. Стал гуще, темнее. Дороги превратились в направления.

Здесь нас ждал первый серьезный экзамен.

Застава.

Мы не могли её обойти — впереди были болота, единственная гать вела через пост внутренней стражи.

— Стоять! — гаркнул унтер, выходя из будки. За ним высыпало с полдюжины солдат с ружьями. — Кто такие? Куда прёте ночью?

Колонна замерла. Руки моих людей потянулись к оружию, спрятанному под мешковиной.

Я спрыгнул с телеги. На мне был простой дорожный плащ, но под ним — полковничий мундир.

— Обоз с провиантом, — сказал я спокойно, подходя к свету фонаря. — Для западной группировки. Срочный груз.

— Провиант? — унтер подозрительно прищурился, оглядывая наши телеги, облепленные грязью. — Ночью? Без конвоя жандармов? А ну, покажь бумаги. И рожи свои покажите.

Ситуация накалялась. Унтер был тертый калач, он чуял неладное.

Я достал из-за пазухи тот самый бланк с печатью Каменского.

— Читай, служивый.

Унтер поднес бумагу к фонарю. Шевелил губами, разбирая почерк писаря.

— «Особое поручение… Беспрепятственный проезд… Главнокомандующий…»

Он поднял на меня глаза. В них все еще было сомнение, но печать фельдмаршала давила авторитетом.

— Бумага сильная, — согласился он. — Только… велено досматривать всех. Контрабанда шалит. А ну, ребята, гляньте, что там под брезентом. Может, соль везёте или табак?

Солдаты двинулись к первой телеге. Там, под мешками с овсом, лежал ствол гаубицы.

Я почувствовал, как Захар сзади щелкнул взведенным курком револьвера. Щелчок был тихим, но в ночной тишине он прозвучал как выстрел.

Унтер дернулся.

— Отставить! — рявкнул я таким голосом, каким отдают команды на плацу. Я распахнул плащ, позволяя свету упасть на погоны и ордена. — Ты что, унтер, совсем страх потерял? Главнокомандующему не веришь?

Я шагнул к нему вплотную, нависая сверху.

— Там груз особой важности. Личный запас графа. Если твои солдаты хотя бы край брезента поднимут — я тебя под трибунал отдам. За разглашение военной тайны и срыв снабжения ставки. Ты хочешь в Сибирь снег убирать?

Унтер побледнел. Полковничьи погоны и упоминание личного запаса графа (кто ж не знает, что генералы любят вкусно поесть!) сработали лучше, чем любой пистолет.

— Виноват, ваше благородие! — он вытянулся во фрунт. — Темно, не признал… Служба такая…

— Пропускай обоз! — рявкнул я. — И чтобы ни одна собака не знала, что мы здесь проходили. Забыл нас. Понял?

— Так точно! Проезжайте!

Он махнул рукой солдатам. Шлагбаум взлетел вверх.

Колонна тронулась. Телеги скрипели, проплывая мимо ошалевших стражников. Я чувствовал спиной их взгляды.

Когда мы отошли на версту, меня начало трясти. Откат адреналина.

— Пронесло, — выдохнул Иван Дмитриевич, поравнявшись со мной. — А я уж думал, придется свидетелей убирать.

— Не пришлось, — буркнул я. — Но больше так рисковать нельзя. Следующий может оказаться упертым или слишком честным.

Мы ехали дальше.

Нам оставалось еще двести верст. И мы должны были успеть. Я знал: где-то там, за Неманом, пружина Европы уже сжалась до предела, готовая выстрелить стальной лавиной в сердце моей страны. И мы были единственным щитом, о который эта лавина могла разбиться.

* * *

Ковно. Это слово на языке имело привкус пепла и будущей большой крови. Для любого историка из моего времени Ковно — это точка отсчета. Рубикон. Место, где амбиции одного корсиканца перевесили здравый смысл целого континента.

Мы прибыли за неделю до срока.

Последние двести верст мы «съели» на чистой злости. Люди спали на ходу, привязав себя к телегам веревками. Лошади похудели так, что ребра можно было пересчитывать через шкуру, но шли, чувствуя, что конец пути близок.

— Здесь, — коротко бросил я, сверяясь с картой и местностью.

Мы стояли на краю огромной, поросшей густым ельником низины. Природа словно специально создала этот гигантский естественный окоп. Глубокая чаша, скрытая от глаз случайного путника грядой холмов, находилась ровно в десяти километрах от русла Немана.

Идеальная позиция.

Для артиллерии того времени это было безумием. Пушки 1812 года стреляли туда, куда смотрел наводчик через ствол. Им нужна была прямая видимость, желательно возвышенность. Мы же добровольно загоняли себя в яму.

— Глубоко, — оценил Иван Дмитриевич, спрыгивая с телеги. Он потянул носом сырой лесной воздух. — С реки нас не увидят, даже если залезут на колокольню в Ковно.

— В том-то и смысл, — я сложил карту. — Мы их не видим, они нас не видят. Классическая дуэль слепых, где у одного есть палка, а у другого — револьвер.

— И радио, — добавил подошедший Кулибин. Старик выглядел измотанным, но глаза за толстыми стеклами очков лихорадочно блестели. — Связь будет, Егор Андреевич. Высоты вокруг держат горизонт чисто.

— Разворачиваемся, — скомандовал я. — Батарея, к бою! Но тихо. Чтоб ни одна ветка не хрустнула громче выстрела.

* * *

Началась самая тяжелая часть работы. Мы перестали быть обозом и стали кротами.

Почва здесь была тяжелая, суглинистая, перевитая корнями вековых елей. Лопаты