Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов
И мы обеспечивали.
Я взял со стойки готовый штуцер. Тяжелый, хищный, с укороченным стволом. Вместо капризного кремня — мой пьезоэлектрический замок. Кварцевый кристалл, ударник, провод, искра. Никаких осечек в дождь. Никакого «порох на полке отсырел».
— Хороша, чертовка, — пробормотал проходивший мимо Василий Петрович. Старый мастер больше не ворчал про «убийство души». Он привык к конвейеру. Теперь он был старшим смены и гонял молодежь так, что щепки летели. — Пятьсот стволов за неделю сдали, Егор Андреевич. Приемка военная ни одного не завернула.
— Работайте, Василий Петрович, — кивнул я. — Армии нужно много.
Я вернул штуцер в пирамиду.
Это была наша ширма. Наш фасад. Мы честно, с пролетарским энтузиазмом выполняли госзаказ. Обозы с ящиками, набитыми винтовками, уходили из ворот завода регулярно, под барабанный бой и одобрительные кивки интендантов.
А другие обозы — с длинными, тяжелыми ящиками, в которых по документам лежали «Секретные Орудия ГАУ-12» — ушли на восток еще в декабре. В Нижний Новгород.
Я вспомнил тот день. Мороз, пар изо рта лошадей, суровые лица конвоя. Мы провожали восемьдесят ящиков. Восемьдесят гробов надежды русской армии.
Только внутри лежали не пушки. Мы с Иваном Дмитриевичем лично, ночью, при свете фонарей, грузили туда отборные дубовые бревна, окованные железом для веса, и камни. Ящики были опечатаны сургучом с имперскими орлами. Инструкции коменданту нижегородских складов были строжайшими: «Не вскрывать до особого распоряжения. Хранить в сухом месте. Охранять как зеницу ока».
Пусть охраняют дрова. Главное, что в Петербурге успокоились. Там поставили галочку: «Опасная игрушка Воронцова убрана в долгий ящик».
Я прошел сквозь цех, кивая рабочим, и свернул в боковой коридор, к старому литейному флигелю.
Здесь охраны было больше, чем у императорской спальни.
У массивных дверей стояли люди Ивана Дмитриевича. Не сонные вахтеры, а волкодавы в штатском, с револьверами под тулупами. Они знали меня в лицо, но каждый раз требовали пароль.
— «Северный ветер», — бросил я.
— «Ломает лед», — отозвался старший и лязгнул засовом.
Я вошел внутрь.
Здесь был другой мир. Здесь не было суеты конвейера. Здесь царила тишина храма или операционной.
Посреди зала, под ярким светом «моих» пневматических ламп, стояли они.
Восемь красавиц.
Мы не могли спрятать восемьдесят орудий. Это было физически невозможно — слишком много металла, слишком много людей вовлечено. Но восемь…
Одну батарею.
— Иван Петрович, — негромко позвал я.
Кулибин вынырнул из-за лафета. Он похудел за эту зиму, осунулся, но глаза за стеклами очков горели фанатичным огнем.
— Балансировку закончили, Егор Андреевич, — доложил он вместо приветствия. — На третьем орудии был увод вправо на полтысячной при откате. Перебрали гидравлику. Шток полирнули заново. Теперь — как по струне.
Я подошел к пушке. Провел рукой по холодному металлу ствола.
Это были не те серийные образцы, что мы клепали всё это время. О нет. Это была «ручная сборка» в самом высоком смысле слова.
Мы отобрали лучшую сталь. Мы просвечивали каждую отливку на звук, отбраковывая малейшую каверну. Мы притирали затворы так, что они ходили от дуновения ветра, но держали давление мертво.
На этих пушках не было заводских номеров. Не было клейм приемки. Не было двуглавых орлов.
Это было оружие-призрак. Без документов. Оружие, которого официально не существовало в природе.
— Снаряды? — спросил я.
— Восемьдесят штук. По десять на каждый ствол. Отмытых, смазанных зимним маслом, проверенных. — Кулибин кивнул на ящик в углу. — И еще пятьдесят с новыми взрывателями, теми, что с мгновенным подрывом, для картечного эффекта.
— А люди?
— Просеяли через мелкое сито, — раздался голос от входа.
Иван Дмитриевич вошел неслышно, как всегда. Он отряхнул снег с плеч.
— Из двухсот рабочих, что были в курсе подмены, я оставил тридцать. Самых надежных. У кого семьи здесь, кто за лишний рубль душу не продаст, и кто понимает… ставки. Остальных перевели на дальние участки или отправили в командировки на Урал. Слухами земля полнится, но конкретики никто не знает. Болтают, что барин Воронцов делает «игрушки» для потешных полковников.
— А мои «академики»? — спросил я про расчеты.
— Ваши семинаристы молятся на эти пушки усерднее, чем на иконы, — усмехнулся глава Тайной канцелярии. — Они живут в казармах при этом флигеле безвылазно уже месяц. Письма не пишут, в увольнительные не ходят. Мы им сказали, что это секретная миссия Государыни. Они верят.
* * *
Весна наступала. Снег становился серым, рыхлым. Дороги вот-вот должны были превратиться в непролазную кашу, а потом, к середине апреля, вскрыться.
— Время, — сказал я. — Нам нужно исчезнуть до распутицы. Или уже по большой воде, но тогда мы потеряем месяц.
— Мы готовы, — просто сказал Иван Дмитриевич. — Легенда отработана.
— «Дальние полигонные испытания новых порохов», — процитировал я нашу заготовку.
— Именно. В министерство отправлена бумага: мол, новые смеси слишком мощные и нестабильные, испытывать рядом с городом опасно. Уходим в леса, в район Брянского тракта. Глушь, болота, ни души на версты вокруг.
— Идеальное место, чтобы пропасть, — кивнул я.
Кулибин подошел к нам, вытирая руки ветошью.
— Рации, Егор Андреевич. Те, что из Подольска привезли.
Я встрепенулся.
— Что с ними?
— Хорошие ящики, — одобрительно крякнул старик. — Григорий ваш — голова. Корпуса теперь резиноидом покрыты, герметичные. Мы их в бочке с водой топили — хоть бы хны. И питание усилили. Батареи новые, компактные. На телегу встает станция, и можно на ходу работать, если трясти не сильно будет.
Я выдохнул. Связь была нашим нервом. Без связи с корректировщиками, с моими «глазами» в лесу, эта батарея останется слепой и глухой грудой металла.
— Значит, у нас есть всё, — подытожил я. — Пушки, снаряды, люди, связь. И прикрытие.
Я посмотрел на своих сообщников. Старый гениальный механик. Шпион, держащий в страхе половину империи, но рискующий головой ради этой авантюры.
— Мы становимся преступниками, господа, — криво усмехнулся я. — Дезертирами с тяжелым вооружением.
— Мы становимся призраками, — поправил Иван Дмитриевич. — А призракам закон не писан.
* * *
В конце апреля небо над Тулой стало пронзительно синим, но земля всё ещё дышала холодом.
Последние дни на заводе слились для меня в один бесконечный, лихорадочный рывок. Мы прятали нашу «призрачную» батарею как могли: заваливали ящиками со старой тарой, накрывали рогожей, а сверху — промасленной ветошью, так что даже случайный взгляд не зацепился бы за хищные обводы моих «Монстров».
Дальний ангар на задворках, у самой реки, стал нашей крепостью. Восемь орудий. Восемьдесят снарядов. Всё, что мы смогли урвать у судьбы, у бюрократии и у времени. Чистая арифметика отчаяния: десять выстрелов на ствол. Хватит ли этого, чтобы остановить Великую Армию?
Я гнал от себя эти мысли. Сейчас
