Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

Каменский отвернулся к реке. Он долго смотрел на черную полынью, где вода боролась со льдом. Ветер трепал полы его шубы.

Он был старым солдатом. Он привык к порядку. То, что мы предлагали, было преступлением. Чудовищным нарушением субординации.

Но он также был патриотом.

Наконец, он обернулся. Лицо его было жестким, но уголки губ чуть дрогнули.

— Бревна, говоришь? — спросил он хрипло. — В Нижний Новгород?

— Отличные дубовые бревна, ваше сиятельство. Казенные.

Он сунул руку за пазуху, достал сложенный вчетверо лист плотной бумаги с личной печатью. Протянул мне.

— Это бланк подорожной. Открытый. На предъявителя. С правом проезда везде, вплоть до приграничной зоны. Для выполнения «особого поручения главнокомандующего». Какого — не указано. Сами впишете, если прижмет.

Ветер на набережной стал злее, пробираясь под одежду не холодом, а какой-то сырой, могильной тоской. Я стоял, сжимая в руке плотный лист «подорожной», и чувствовал, как бумага под перчаткой словно пульсирует жаром.

Каменский молчал. Он смотрел на черную, маслянистую воду Москвы-реки, где льдины толкались, кроша друг друга с сухим стеклянным шорохом.

Он шагнул ко мне, опираясь на трость, и я невольно выпрямился, чувствуя исходящую от него волну тяжелой, давящей власти.

— Официально, — произнес он, чеканя каждое слово, словно вбивал гвозди в крышку гроба, — я этого разговора не слышал. Ни про бревна в ящиках, ни про твой летучий цирк, ни про замену накладных.

Иван Дмитриевич, стоявший чуть поодаль, молча кивнул, принимая правила игры. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но я видел, как напряглись желваки на его скулах.

— Я не давал приказа красть казенное имущество, — продолжал Каменский, глядя мне прямо в переносицу. — Я не давал приказа формировать незаконное вооруженное формирование. И я уж точно не давал санкции на самоуправство в прифронтовой полосе.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Вы действуете сами. На свой страх и риск. Без тылового обеспечения. Без связи и без прикрытия.

Ветер рванул полы его шубы, но он даже не пошевелился.

— Если у вас кончится порох — интенданты вам его не дадут, потому что вас нет в списках довольствия. Если у вас падут лошади — вы потащите пушки на себе, потому что рембаты вас не знают. Если вас остановят жандармы — я пальцем не пошевелю, чтобы вытащить вас из петли. Вы — призраки. А призраков не судят, их просто развеивают.

Жесткость его голоса была абсолютной. Никаких лазеек. Никакой надежды на «звонок другу» в критический момент.

— Но, — голос Каменского вдруг дрогнул, став на полтона ниже, человечнее. — Если вы победите… Если твои железные монстры, полковник, сделают то, что ты обещал… Если вы сломаете хребет хотя бы одному корпусу Наполеона…

Он глубоко вздохнул, и облачко пара вырвалось изо рта.

— Тогда вы — герои. Тогда я лично приколю тебе Георгия на грудь, даже если для этого придется сорвать его с собственного мундира. Победителей не судят, Воронцов. Победителям прощают всё. Даже воровство у короны.

Он снова стал жестким, гранитным.

— А если нет… Если ты облажаешься. Если твои пушки завязнут, сломаются или, не приведи Господь, достанутся французам как трофей…

Он ткнул в меня набалдашником трости. Больно, прямо в грудь, туда, где под кителем билось сердце.

— Трибунал будет для тебя милостью. Потому что до трибунала ты не доживешь. Я сам тебя найду. Из-под земли достану. И расстреляю лично, своей рукой, как собаку, предавшую хозяина. За растрату доверия и за гибель надежды.

Мы стояли друг напротив друга — старый волк, видевший еще суворовские походы, и я, менеджер из будущего, пытающийся переписать историю на коленке.

— Я понял, ваше сиятельство, — хрипло ответил я. Горло пересохло на морозе. — Условия приняты.

— «Приняты»… — передразнил он с горькой усмешкой. — Это тебе не векселя подписывать у лабазника. Это контракт с дьяволом, полковник. И чернила в нём — твоя кровь.

Он резко развернулся, потеряв к нам интерес. Словно мы уже стали теми самыми призраками, о которых он говорил.

— Всё. Убирайтесь. Чтобы духу вашего в Москве не было. И помните: вы сами по себе. Бог вам судья, а не Генеральный штаб.

Каменский зашагал прочь, к ожидающей карете, тяжело опираясь на трость. Его гренадеры сомкнули строй вокруг него, отсекая нас от мира живых, легальных людей.

Мы с Иваном Дмитриевичем остались одни на пустой набережной.

Несколько секунд мы молчали. Слышно было только, как ветер свистит в кованой решетке ограждения да трещит лед на реке.

— Ну что, — тихо произнес глава Тайной канцелярии, глядя на удаляющуюся спину фельдмаршала. — Получили благословение?

— Больше похоже на проклятие, — отозвался я, аккуратно, словно величайшую драгоценность, пряча бланк с печатью за пазуху.

— Это и есть свобода, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич повернулся ко мне. — Самая полная, самая страшная свобода. Делай что хочешь. Но плати за всё сам.

Он запахнул воротник.

— Бревна. Нам нужно найти много хороших, тяжелых бревен. И сделать это так, чтобы ни одна штабная крыса не заподозрила подмены, пока ящики не вскроют в Нижнем Новгороде.

— А ящики вскроют не скоро, — мрачно усмехнулся я, чувствуя, как адреналин, схлынувший было во время разговора, снова начинает разгонять кровь. — Инструкция предписывает «длительное хранение». Они будут лежать там годами. Пока мы будем жечь порох.

— Или пока нас не повесят, — философски заметил Иван Дмитриевич. — Пошли к саням. Надо возвращаться в Тулу. У нас есть несколько дней, чтобы превратить артиллерийский полк в банду благородных разбойников.

Мы двинулись по хрустящему снегу прочь от Кремля, два государственных преступника с мандатом на спасение Родины.

Глава 21

Зима в этом году выдалась не просто холодной — она была какой-то стеклянной, пронзительно-злой. Казалось, сам воздух над Тулой звенел от напряжения, как перетянутая струна.

Завод, однако, не мерз. Он гудел. Дрожал. Дышал паром и дымом в низкое серое небо.

Я шел по главному сборочному цеху. Здесь было шумно, но это был хороший шум. Ритмичный. Вжик напильника, стук молотка — симфония войны, переложенная на язык металла.

Но мы не делали пушки.

Официально — ни одной.

На длинных столах, уходящих в перспективу, лежали не массивные стволы гаубиц, а ложи. Тысячи ореховых и березовых лож. Мы гнали штуцеры.

Министерство смилостивилось. Барклай, отобрав у нас артиллерию, решил «подсластить пилюлю» и завалил завод заказом на стрелковое оружие. «Если уж ваши мастера так наловчились сверлить сталь, — гласило предписание, — то извольте обеспечить егерей нарезным