Оревуар, Париж! - Алексей Хренов
Сзади сразу загрохотало. Пулемёт ожил, кабину наполнил знакомый металлический гул. Гильзы, звеня, посыпались по полу кабины. Жан-Мари открыла огонь раньше всех — почти истерично, длинной очередью, будто надеясь прошить небо насквозь.
Первый мессер прошёл над правым ведомым, как нож по бумаге. Очереди мелькнули по крылу, по фюзеляжу, но, похоже, больше для психологического эффекта. Второй атаковал с небольшим упреждением, нырнув чуть глубже. Кокс на секунду почувствовал, как самолёт дрогнул от ударов — не пробоины, а просто близкие разрывы трасс.
Мессеры пронеслись мимо, скользнули вперёд, и Кокс увидел, как они, снижаясь, уходят вправо, в сторону Седана. Ни разворота, ни попытки повторить заход.
В кабине повисла странная тишина, только моторы продолжали своё упрямое пение.
— Проверка, — в шлемофоне возник голос ведущего. — Все целы?
По очереди отозвались экипажи. Один из ведомых доложил о паре пробоин в консоли крыла. Ничего критичного. Бомбы на месте. Люди живы.
Кокс снова посмотрел вправо, туда, где исчезли немецкие силуэты.
— Повезло, — сказал он уже тише. — Видимо, топливо на исходе. Им домой хочется больше, чем нам в Дюнкерк.
Он откинулся в кресле и чуть усмехнулся.
— Ладно, господа. Экскурсия продолжается. Пейзажи дальше будут ещё интереснее.
И строй, чуть растрёпанный, но целый, пошёл дальше к границе, где небо уже начинало пахнуть войной по-настоящему.
31 мая 1940 года. Небо над Дюнкерком, Франция.
Над Дюнкерком их встретило зрелище, от которого у Кокса внутри что-то одновременно обрадовалось и насторожилось, потому что впереди, чуть выше и правее, в идеальном плотном построении шёл целый прямоугольник «Харрикейнов», летящих крыло к крылу так аккуратно, будто их вырезали из картона и приклеили к небу.
— Летающий матрас! Ничему придурки не учатся, — спокойно заметил Лёха, разглядывая эту воздушную геометрию.
Матрас сначала бодро понёсся прямо на них, как будто решил с ходу выяснить, кто здесь лишний, потом, видимо, различил силуэты «Бостонов», кокарды и общую окраску бомбардировщиков, признал их союзниками и слегка смутился и, не меняя выражения лица, лёг на параллельный курс.
Рации, разумеется, жили каждая своей жизнью и на своих частотах, поэтому командир английской группы объяснялся старым проверенным способом — покачиванием крыльев и широкими жестами из кабины, как будто дирижировал невидимым оркестром. Болфан ответил тем же, сдержанно и официально, а Кокс, не желая отставать от международного протокола, продемонстрировал из своей кабины более краткий и универсальный знак дружбы народов — оттопыренный вверх средний палец, который понятен без перевода от Ла-Манша до Нью-Йорка.
Замыкающие «Харрикейны» в это время были заняты куда более приземлённой задачей — они старательно держали дистанцию, чтобы не въехать в хвост впереди идущему, так что на небо смотреть им было особо и некогда, вся их вселенная сузилась до зелёного фюзеляжа перед пропеллером.
«Харрикейны» плавно ушли выше и правее, как будто решив, что бомбардировщики — это уже взрослые люди и пока приглядят за собой сами.
И именно в этот момент сверху, от самого солнца, будто кто-то аккуратно снял защитную крышку, в пикировании вошла пара немцев.
Лёха смотрел, словно в театре, как в километре от них тёмные силуэты вывалились из света, на секунду зависли и сразу пошли вниз, без лишних предупреждений. Ведущий выбрал правого замыкающего «Харрикейнов» и не попал, трассы очередей прошли чуть в стороне, ведомый целился в крайнего левого. Левый замыкающий даже не успел понять, что происходит, потому что его мир всё ещё состоял из хвоста впереди идущего, и в этот мир внезапно ворвалась очередь.
Самолёт дёрнулся, вспыхнул короткой злой искрой, потом накренился и, кувыркнувшись, пошёл вниз с тем странным спокойствием, которое бывает только у машин, уже лишённых управления.
— Козлы проклятые! — выдал Лёха в сторону теоретиков, придумавших такой странный строй.
Много позже он узнал, что маршал авиации Даунинг аж до сорок первого года гордился строгой красотой выдуманного им строя истребителей.
Главное зло называлось «vic formation» — тройка самолётов клином, очень плотным. Несколько таких троек составляли эскадрилью, и получался аккуратный прямоугольник — тот самый «летающий матрас».
— Старый пида***с! — товарищ маршал бы сожрал свою трость, если бы каким-то образом узнал, что о нём думает Кокс, хотя скорее уже Кокс затолкал бы ему эту самую трость в известное место, наблюдая абсолютно бесполезную жертву британцев.
Немцы не стали задерживаться. Они сделали разворот, аккуратно ушли горкой обратно на высоту и растворились в синеве, как будто их вообще не было.
«Харрикейны» даже не заметили, что в строю стало на один самолёт меньше.
Со стороны Бельгии тем временем появилась новая стая «мессершмиттов», и вот тут английский матрас внезапно ожил, немного расправился и отважно пошёл в атаку. Вдалеке строй распался, небо начало закручиваться в сложную металлическую карусель, и Лёха увидел несколько дымных нитей, уходящих к земле, словно кто-то штопал горизонт чёрной ниткой.
— Три минуты до сброса, — нервно скомандовала Жизель, и даже треск эфира показался напряжённым в ожидании вынужденного знакомства с немецкой зенитной артиллерией.
От клубящегося вдалеке боя отделилась четвёрка «мессеров» и уверенно пошла вниз на них.
— На боевом курсе, — прозвучала команда ведущего.
Они выровнялись, словно на параде, и по сигналу ведущего Болфана разом сбросили по четыре стокилограммовые бомбы. Самолёт тряхнуло, он ощутимо вздохнул, став легче.
Лёха глянул вниз и, щурясь от солнца, объявил по внутренней связи:
— Смотри-ка! Куда-то попали! Знатно поля перекопали французам, можно картошку сажать. Или морковку.
— Кокс, заткнись, — раздражённо отрезала Жизель.
В этот момент «мессеры» зашли в атаку коротко и жёстко.
Они вывалились из солнца двумя парами, выбирая цель, как волки выбирают самого толстого и неповоротливого в стаде. Стрелки в хвостах «Бостонов» открыли огонь почти одновременно, пулемёты взревели, длинные очереди разрезали воздух, трассы пересекались, прошивали пространство, и вокруг хвостов зазвенело так, будто кто-то рассыпал по небу мешок гвоздей.
Правый ведомый Луи Бейне шёл впереди чуть ниже. Кокс успел увидеть, как на его фюзеляже вспыхнули короткие искры попаданий, затем что-то ударило в район двигателя, и мотор внезапно вспыхнул изнутри — не взрывом, не эффектной вспышкой, а каким-то зловещим внутренним огнём, будто в крыле чиркнули спичкой и оставили её гореть.
Пламя вырвалось из-под капота двигателя, винт застыл, машина качнулась, и аккуратный ромб, ещё секунду назад державшийся в воздухе, начал расползаться.
— Правый
