Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

В небе одна из французских машин действительно клюнула носом и потянула вниз тонкую серую струйку.

Голос оборвался. В эфире некоторое время был только треск помех. Потом голос снова прорезался:

— Французы развернулись и уходят на север. Мы идём домой по остатку топлива. Удачно отбомбиться, толстый.

Глава 22

Вы мне должны шляпу, мистер Кокс

31 мая 1940 года. Небо в района Ле Бурже, Франция.

Истребители резко сорвались вниз, врезались в строй французов и тут же закрутили его в короткой схватке. Четверо против двоих, но «сто девятые» были быстрее и действовали наглее.

Шмугель лишь косил взглядом, не сбиваясь с курса.

— Одного сняли. Второй дымит, — бодро доложили из эфира.

Одна французская машина действительно клюнула носом и потянула вниз серую нитку дыма.

Потом в наушниках зашипело, и снова прорезался голос:

— Французы уходят на север. Мы домой — топливо на исходе. Удачно отбомбиться, толстый.

Шмугель мысленно сплюнул и сжал штурвал крепче.

— Спасибо за сопровождение. Возвращайтесь.

— Вас понял. Удачи.

Большего от них требовать было сложно: Париж и так был на пределе действия «сто девятых», да и французов они размотали быстро и качественно.

Пара точек на горизонте пошла вверх, быстро уменьшаясь и исчезая вдали. И вдруг стало как-то слишком просторно и одиноко.

Шмугель смотрел вперёд, туда, где на горизонте уже угадывались очертания Парижа — лёгкая дымка, широкая лента реки, тёмные пятна пригородов.

До центра связи на северо-западе Парижа оставалось минут восемь.

Шмугель вышел на цель аккуратно, как на учениях, и с первого захода они высыпали всю загрузку. «Хенкель» за секунду стал легче, будто выдохнул и вспух вверх. Внизу распустились чёрные цветы разрывов, крыша одного из строений неловко завалилась внутрь, что-то взметнулось пылью.

— Накрыли! — заорал штурман с таким восторгом, словно лично подписал акт о капитуляции аэродрома.

Шмугель позволил себе короткую, сухую мысль о том, что сегодня, похоже, всё сложилось удачно.

И в этот самый момент проснувшаяся французская зенитка решила, что удачи им на сегодня достаточно.

Под хвостом прошла длинная очередь малокалиберных снарядов. Самолёт несколько раз вздрогнул, как человек, которому резко дали под дых. Что-то металлически хрустнуло, и за правым двигателем потянулся широкий белёсый след.

Шмугель дёрнул рычаг выпуска радиатора, пытаясь хоть как-то облегчить жизнь мотору, но механизм заупрямился и остался на месте.

— Заклинило, — со злостью подумал пилот.

Стрелка активно поползла в красную зону с упрямством, которое не оставляло пространства для оптимизма. Прошла минута-другая, и ему пришлось глушить двигатель.

Правый мотор затих, винт встал, и «Хенкель» сразу стал тяжелее.

Шмугель выкрутил штурвал влево почти до упора, дал максимальный газ левому мотору, добавил левую ногу. Самолёт буквально повис у него на руках.

— У нас несколько дыр в крыле, — мрачно сообщил штурман, будто речь шла о новом способе вентиляции.

— Я догадываюсь, — процедил Шмугель.

Он попробовал заложить разворот, но машина всё норовила свалиться на раненое крыло. Каждый градус крена давался с усилием, как если бы правое крыло поднимали вручную.

В итоге они ползли почти прямиком на центр Парижа, закладывая очень пологий левый разворот и одновременно теряя высоту.

Разворот получался тяжёлым, радиусом километра четыре, если не больше. «Хенкель» нехотя переваливался с крыла на крыло, теряя высоту — метр в секунду, полтора. Шмугель смотрел на приборы, потом на горизонт, потом снова на приборы и понял, что разворот выводит его прямо на центр города.

Слева вдали, в разрывах облаков, вырастала Эйфелева башня — тонкая, ажурная, похожая на гигантскую иглу, воткнутую в сердце Парижа. До неё было километров пятнадцать, но в прозрачном майском воздухе она казалась куда ближе.

— Курс! — крикнул штурман. — Мы выходим прямо на чёртову железяку!

— Да вижу я, куда мы прёмся, — оборвал его Шмугель. — Куда можем, туда и летим.

31 мая 1940 года. Небо в района Ле Бурже, Франция.

Лёха вывел свой «Бостон» из пикирования на высоте километра и, послушавшись такого симпатичного штурмана, взял направление на Париж.

Город сначала был серой дымкой вдалеке, потом проступили дома, потом — тонкая игла, вырастающая над всем остальным. Эйфелева башня появилась из марева, как мачта гигантского корабля, застрявшего в каменном море.

— Стрелок, как ты там? — поинтересовался Лёха, крутя головой по сторонам, оглядывая горизонт. — В Ле Бурже сядем? Или будем до дома тянуть? Там ещё сотня километров.

— Жан-Мари, что с ногой? — влез озабоченный голос Жизель. — Это лишних пятнадцать минут.

Сзади донёсся короткий ответ сквозь шум моторов:

— Нога на месте. Кровит немного, но вроде основное я остановила. Вот только дёргает её уж больно сильно.

— Оптимистично, ничего не скажешь, — кивнул Лёха.

— Кокс! Возьми влево десять градусов, пройдём над Ле Бурже.

Лёха отработал штурвалом и взял курс почти на торчащую где-то далеко впереди иглу Эйфелевой башни.

Минут через десять нарушение в структуре горизонта привлекло его внимание, и он чуть положил «Бостон» на крыло, прищурился и попытался разглядеть тёмный силуэт прямо по курсу. Перепутать мягко очерченные эллиптические крылья «Хенкеля» с чем-то другим было невозможно.

— Жизель! — бодро сообщил он. — А похоже, у нас попутчики. Вон, смотри, бюргеры чешут прямо на Елисейские поля. Туристы! Видать, сезон открывают.

Одинокий «Хенкель», тяжёлый, как хорошо откормленная корова с крыльями, шёл на небольшой высоте, плавно подворачивая влево. И что больше всего развеселило нашего героя — воображаемая линия его курса упиралась ровно в Эйфелеву башню!

Их «Бостон» был несколько выше и заметно быстрее и шустро догонял немецких террористов.

— У тебя фотоаппарат есть? — невозмутимо поинтересовался Кокс. — Сейчас будут исторические кадры. Таран Эйфеля и хана Парижу!

— Кокс, заткнись, — прошипела Жизель так, что даже моторы на секунду стали грохотать тише.

Но шутка быстро потеряла право называться шуткой. «Хенкель» действительно шёл прямо на башню, чуть снижаясь, словно либо не замечал её, либо уже не имел возможности замечать что бы то ни было. Тонкая ажурная конструкция росла в лобовом стекле, а немецкий бомбардировщик, упрямый и тяжёлый, продолжал своё медленное сближение, как будто собирался доказать всему Парижу, что гравитация — это вопрос дискуссионный.

— Эх! Пулемётов у нас спереди не предусмотрено! Стрелок! Я сейчас обгоню этот огурчик, и если они нас не собьют — стреляй из нижнего.

Стрелок Жан-Мари на этот раз