Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Потап, который уже осел на табурет и жадно пил воду прямо из ковша, с трудом кивнул.

— Туточки, Ваше Высочество. Все, как велено. Три штуки. Сталь — слеза. Нарезы — по чертежу.

Николай медленно подошел к верстаку. Его руки дрожали. Не от холода — в мастерской было жарко натоплено. От мандража. От того священного ужаса, который накрывает перед моментом истины.

— Режь, — сказал я, протягивая ему нож.

Он покачал головой, пряча руки за спину.

— Нет… Максим, ты. Я не могу. Вдруг там… вдруг брак?

Я понимал его. Страх разочарования — самая сильная штука.

Я взял нож.

Подошел к свертку.

Мои пальцы тоже не слушались. Дрожали, предатели. Я глубоко вздохнул, стараясь унять ритм сердца, которое колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.

Вжик.

Веревка лопнула. Одна, вторая. Узлы расслабились.

Я подцепил край промасленной холстины. Ткань прилипла к металлу, неохотно, с чмокающим звуком, отдавая свое содержимое.

Я рванул ее в сторону.

И замер. Забыл, как делать вдох. Забыл, кто я и где я.

На грубых досках верстака, в тусклом свете лучин, лежало совершенство.

Это была не просто труба. Это была песня, застывшая в металле.

Ствол был длинный. Вороненый. Не глянцево-черный, как дешевая бижутерия, а глубокого, матового оттенка антрацита с едва заметным синим отливом. «Вороново крыло». Тот самый цвет, который получается только при правильной закалке.

Металл казался живым. Он словно дышал. От него исходила волна мощной энергии. Это было оружие. Не палка-стрелялка для крепостных рекрутов, а инструмент хирурга, призванного ампутировать врагов Отечества на дистанции в километр.

Линии текли по всей длине с безупречной чистотой. Ни единой раковины. Ни единого следа молотка. Поверхность была выглажена.

— Боже… — прошептал Николай.

Он подошел ближе, словно под гипнозом. Протянул руку. Его пальцы зависли в миллиметре от холодной стали, боясь осквернить прикосновением эту святыню.

Но потом он все-таки коснулся. Осторожно подушечками пальцев провел по всей длине.

— Она теплая… — выдохнул он удивленно. — Максим, она живая.

Это была правда. Хорошее оружие всегда кажется теплым, даже на морозе. В нем живет душа мастера. Потап и тульские умельцы вложили в этот кусок стали столько пота и мата, что его хватило бы на отопление небольшого города.

Я взял ствол в руки. Увесистый. Стенки толстые, надежные. Такие выдержат давление, которое разорвало бы обычный мушкет в клочья.

Я поднял его к свету и заглянул в дуло.

Темный тоннель смерти. И в этом тоннеле, уходя вглубь завораживающей спиралью, вились они.

Нарезы.

— Семь, — прохрипел Потап с лавки, не вставая. — Ровно семь, как на бумаге было. Кум мой, Архип, три дня станок налаживал. Матерился страшно, говорил, немец умом тронулся. Но сделал.

Я щурился, пытаясь поймать блик света внутри канала.

Они были четкими. Глубокими и геометрически безупречными. Никаких «задиров», никаких сколов. Спираль уходила в бесконечность с тем самым шагом — один оборот на тридцать калибров. Точный математический расчет, воплощенный в тульской стали.

Николай приник к срезу рядом со мной, толкаясь плечом. Его глаз расширился.

— Семь… — шептал он, считая грани, как четки. — Раз, два… семь! И шаг! Максим, смотри, какой шаг! Крутой! Она закрутит пулю как волчок!

Он оторвался от ствола и посмотрел на меня.

— Получилось… — прошептал он. — Мы сделали это.

Я посмотрел на Потапа. Гигант сидел, уронив голову на грудь, и, кажется, дремал. Его миссия была выполнена. Он привез нам не просто железо. Он привез нам победу.

— Это не просто ствол, Ваше Высочество, — сказал я, чувствуя, как внутри меня разжимается пружина, сжатая весь этот месяц. — Это новая эпоха. И она начинается прямо здесь, на этом грязном верстаке.

Я положил ствол обратно. Рядом с ним, в полумраке, тускло блеснули еще два таких же свертка. Три шанса. Три аргумента.

Теперь у нас было все. Свинец, порох, чертежи и железо.

Осталось только собрать. И нажать на спуск.

Глава 18

Поздний вечер в нашей мастерской давно перестал быть чем-то необычным, превратившись в своеобразный ритуал. Это было мое время. Мое личное, неприкосновенное пространство, отвоеванное у дворцового этикета и бесконечной суеты. Единственные часы в сутках, когда я мог с чистой совестью снять маску «герра Максима фон Шталя», перестать играть роль напыщенного прусского инженера и просто побыть наедине с собой — тем самым айтишником из 2026 года, который до сих пор вздрагивал, вспоминая, что в туалет нужно бегать через двор, рискуя отморозить самое ценное, а вместо горячего душа у меня есть только ведро, ковш и закаливание по методу Порфирия Иванова, будь он неладен.

Кузьма, уставший махать напильником, ушел спать час назад, оставив после себя густой дух махорки. Николай был на вечерней молитве — замаливал грехи механики перед сном, укрепляя наш новообретенный союз с Небом. Тишина в «Классе практической механики» стояла такая плотная, что я слышал, как где-то в стене скребется мышь. Судя по звуку, она точила зуб конкретно на наши чертежи ударно-спускового механизма.

Я сидел над схемой, пытаясь решить инженерный ребус: как совместить в одном узле надежность старого доброго кремневого замка, который не боится грязи, с простотой обслуживания, доступной даже рекруту из глухой деревни. Грифель шуршал по бумаге, свеча горела ровно, и я почти вошел в состояние потока, когда реальность решила постучаться.

Стук раздался около десяти вечера.

Это был не тот настойчивый, хозяйский грохот, которым иногда баловал нас Ламздорф, являясь с внезапной инспекцией поиска крамолы. И не дробь ладонью, с какой влетал Николай, ошарашенный очередной идеей. Стук был странный. Вопросительный.

Три коротких, сухих удара костяшками. Тук-тук-тук. Пауза. И еще один, контрольный. Тук.

Словно человек за дверью сам не был уверен, что хочет быть здесь, и благородно давал мне шанс притвориться ветошью.

Я отложил карандаш, смахнув стружку с рукава, и подошел к двери. Сердце почему-то сбилось с ритма, хотя причин для паники вроде бы не было. Я отодвинул засов.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу и пуская пар изо рта, стоял Егор — один из ночных привратников парадного входа. Мужик немолодой, с рябым, словно побитым шрапнелью лицом и въевшейся привычкой шмыгать носом каждые пять секунд. Этот звук в ночной тишине работал как метроном, отсчитывая последние мгновения моего спокойствия.

— Герр Максим, — он снял шапку и принялся мять ее в грубых пальцах. — Там