Коммерсант 1985 - Андрей Ходен

Волков развернулся и ушёл, не прощаясь, растворившись в потоке людей.

Максим стоял, чувствуя, как земля под ногами снова обретает твёрдость. У него появился шанс. Страшный, рискованный, но шанс. Он не просто отбивался — он контратаковал, используя самую грозную силу в этом мире.

Он вернулся в общагу, достал из тайника тетради и записную книжку. Положил их в простой пакет из-под молока. Сидел на койке, глядя на этот пакет. В нём была его месть. Его оружие. И теперь он отдавал его в чужие руки.

Ровно в 18:00 он стоял у подножия памятника основателям города. Вечерело, мороз крепчал. К нему подошёл молодой лейтенант милиции с безучастным лицом.

— От Николая Петровича, — сказал он ровно.

Максим протянул пакет. Лейтенант взял пакет, его рука в кожаной перчатке была сухой и холодной. Пакет зашуршал, словно прощаясь. Или предупреждая.

Всё. Дело было сделано. Теперь оставалось ждать.

На следующий день в институте царила странная, нервная атмосфера. Шёпоты в коридорах, озабоченные лица некоторых преподавателей. Полозков не появлялся на парах. Говорили, что его вызвали в партком.

К вечеру поползли слухи: на Уралмаше идёт внезапная проверка комиссии из горкома и… представителей «органов». Проверяют документацию по снабжению, по списанию материалов. В цехе № 12 допрашивают мастера Широкина. Кого-то уже отстранили от работы.

Максим слушал это, стоя за стойкой «Диалога», и внутри у него было странное чувство — не торжества, а ледяной, безрадостной пустоты. Он выиграл. Но эта победа пахла не свободой, а другим, более прочным несвободным. Он стал инструментом в руках Волкова. И теперь был должен ему. Чем — пока не ясно. Но долг был.

На третий день Полозков появился. Он вошёл в холл института, но не с привычной наглой походкой, а ссутулившись, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он прошёл мимо «Диалога», даже не взглянув в сторону. Его карьера, его влияние, его всё — рухнуло. Он был не просто разоблачён. Он был отдан системе на съедение в качестве искупительной жертвы, чтобы та могла показать, как борется с «отдельными недостатками».

Сергей, наблюдавший за этим, тихо свистнул.

— Смотри-ка, сдулся, как шарик. Говорят, его из комсомола выгоняют. И из института тоже.

— Да, — коротко сказал Максим. — Выгоняют.

Он не чувствовал радости. Он чувствовал усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость. Он уничтожил врага. Но цена этой победы была его собственной душой. Он стал стукачом. Может, и не по своей воле, не напрямую. Но стал.

Вечером, когда они закрывали точку, к ним подошла Лариса. Она выглядела взволнованной, но не испуганной.

— Папу вызывали в горком, — сказала она тихо. — Допрашивали про его связи с Широкиным. Но, кажется, всё обошлось. Его не тронули. Сказали, что он проявил бдительность, сотрудничая с… ну, с теми, кто вёл проверку.

Она посмотрела на Максима, и в её глазах был не вопрос, а понимание. Она догадалась. Догадалась, что он был тем самым «источником».

— Спасибо, — прошептала она. — За папу.

— Не за что, — ответил он, и слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах.

Он не спас Широкова. Он использовал его, как пешку, в своей игре. И выиграл. И теперь ему предстояло жить с этим знанием.

Он вышел на улицу один. Морозный воздух обжёг лёгкие. На душе было пусто и холодно. Он выиграл битву. Но война за его душу, за его человечность, только начиналась. И теперь противником в этой войне была не тупая система, а он сам. Тот, кто научился играть по её правилам слишком хорошо.

Глава 19

Заседание назначили на десять утра, но Максим пришёл к девяти. Просто чтобы сидеть в коридоре, смотреть на выкрашенные зелёной масляной краской стены и считать трещины в кафеле. Их было сорок семь. Потом пришла уборщица, протерла пол тряпкой, пахнущей хлоркой, и трещины исчезли под мокрыми разводами. Пришлось считать заново.

Счет помогал. Не думать. Просто цифры: сорок семь, потом сорок один, потом тридцать три — пока тряпка не прошлась. Потом снова. Он сидел на жесткой деревянной скамье, вжимаясь спиной в стену, и смотрел, как медленная, грузная женщина в стеганой безрукавке методично возит тряпкой по полу. Ей было все равно. Нарушители, комиссии, Полозковы. Была хлорка, была вода, был квадрат пола, который нужно отмыть. В ее мире все было просто. В его — разваливалось на части.

Он поймал себя на том, что завидует ей. Завидует тупо, по-детски. Ее работе. Ее безразличию. Ее возможности встать в шесть утра, прийти сюда, отмыть пол и уйти домой, к телевизору, к кастрюле с супом, к мужу, который, наверное, тоже устал и не хочет ничего, кроме тишины. У него самого такой жизни не было никогда. Ни там, в будущем, ни здесь. Он всегда был в игре. Всегда считал, просчитывал, выстраивал. А сейчас, глядя на мокрый пол, вдруг захотелось просто стать одним из этих квадратов. Мокрым, чистым, без мыслей.

Женщина закончила, выпрямилась, оперлась рукой о поясницу. Посмотрела на него равнодушно.

— Сидишь? — спросила она без интереса.

— Сижу, — ответил он.

— Ну сиди. — Она ушла, волоча за собой ведро. Колесико жалобно скрипело по кафелю.

Он остался один. И снова начал считать. Трещины, которых больше не было.

В десять ноль-ноль дверь аудитории распахнулась, и его позвали.

Комиссия сидела за составленными буквой «П» столами, покрытыми зелёным сукном. Человек восемь. Военком — грузный полковник с лицом, изъеденным оспой. Замдекана по воспитательной работе, сухая женщина в очках с толстыми линзами. Представитель парткома завода, которого Максим видел однажды в кабинете у Семёнова. Секретарь комсомольской организации института, молодой, но уже с брюшком и важным лицом. И ещё несколько человек, чьи лица сливались в одно — серое, безразличное, с глазами, которые смотрели сквозь.

Волков сидел сбоку, у стены, на отдельном стуле. Не за столом. Наблюдатель. Его лицо было спокойным, как у человека, который уже знает, чем всё кончится.

Евгений сидел в углу, развалившись на стуле, закинув ногу на ногу. Увидев Максима, он растянул губы в ухмылке — сытой, уверенной. Он явно знал, что сейчас будет, и эта сцена доставляла ему удовольствие. Максим на секунду встретился с ним взглядом и отвел глаза. Смотреть на эту ухмылку было физически противно.

Полозкова посадили напротив комиссии, но чуть сбоку. Он сидел, ссутулившись, и его руки нервно теребили край пиджака. Увидев Максима, он дёрнулся, хотел что-то сказать, но председатель — замдекана Кручинин, тот самый, что подписывал документы на «Диалог» —