Коммерсант 1985 - Андрей Ходен

— Тишина. Садитесь, Карелин.

Максим сел. Стул был жёстким, с продавленным сиденьем. Рядом, на соседнем стуле, лежала чья-то папка с бумагами, на которой кто-то нацарапал шариковой ручкой: «Петров В. — 14.02.85». Он уставился на эти буквы, чтобы не смотреть на Полозкова.

— Мы собрались для рассмотрения персонального дела члена комсомола Полозкова Игоря Васильевича, — начал Кручинин, зачитывая по бумажке. — В ходе проверки, проведённой партийным комитетом Уральского завода тяжёлого машиностроения совместно с товарищами из городского комитета комсомола, были вскрыты факты, указывающие на систематическое нарушение Полозковым И.В. социалистической законности и морального облика комсомольца.

Он говорил долго, перечисляя: хищения, связи с расхитителями, использование служебного положения в личных целях, аморальное поведение. Слова были тяжёлыми, канцелярскими, но от этого ещё более страшными. Максим слушал и видел, как Полозков с каждой фразой всё глубже вжимается в стул, как его лицо из бледного становится серым, почти землистым.

— В ходе следственных действий, — продолжал Кручинин, — возникла необходимость в показаниях свидетеля. Товарищ Карелин, вы были приглашены для дачи пояснений по фактам, изложенным в материалах дела.

Все головы повернулись к нему. Волков, сидевший у стены, чуть заметно кивнул. Пора.

Максим встал. В горле пересохло, язык будто прилип к нёбу. Он сглотнул, разлепил губы.

— Я… — голос сорвался. Он откашлялся. — Я могу рассказать о том, что видел.

— Рассказывайте, — кивнул Кручинин. — Но только то, что знаете лично. Без домыслов.

Максим посмотрел на Полозкова. Тот смотрел на него с такой ненавистью, смешанной со страхом, что на мгновение стало почти физически больно. Потом перевёл взгляд на бумаги, на чёрные буквы на зелёном сукне.

— Я видел Полозкова Игоря Васильевича, — начал он, и слова давались с трудом, будто он выдёргивал их из себя, — на территории склада № 7 Уралмаша. Ночью. В октябре прошлого года. Там же находились посторонние лица, не являющиеся работниками завода. Производилась погрузка ящиков в автомобиль. Номера автомобиля я запомнил.

— Вы уверены, что это был Полозков? — спросил представитель парткома.

— Да. Я хорошо его знаю. Мы учимся на одном курсе.

— Что было в ящиках?

— Я не знаю. Но по косвенным признакам — импортная техника. Запчасти. Возможно, дефицитные товары.

— Почему вы не сообщили об этом раньше?

Максим замер. Это был скользкий вопрос. Ответ был заготовлен, но произносить его вслух было почти физически невозможно.

— Я боялся, — сказал он, и это была правда. — Полозков занимал должность в комсомоле. У него были связи. Я думал, что если скажу, пострадаю сам.

— А что изменилось сейчас?

— Сейчас, когда началась официальная проверка, я решил, что должен сказать правду. Комсомол… партия… они должны знать, что среди нас есть люди, которые…

Он запнулся. Фраза звучала фальшиво, как плохой плакат.

— Которые что? — подстегнул Кручинин.

— Которые не достойны носить звание комсомольца, — выдохнул Максим, и внутри всё перевернулось от этих казённых, вымученных слов.

Секретарь комсомольской организации что-то записывал, не глядя на него. Женщина из деканата кивала, будто именно этого и ожидала. Военком смотрел куда-то в сторону, думая о своём.

— У товарища Карелина есть вопросы? — спросил Кручинин, обращаясь к комиссии.

— Есть, — подал голос Волков. Он встал, но не подошёл, остался у стены. — Полозков Игорь Васильевич, вы признаёте, что встречались с Карелиным на складе?

Полозков поднял голову. Его глаза были пустыми.

— Не было этого. Он врёт.

— У вас есть свидетели, подтверждающие ваше алиби на указанную дату?

Полозков молчал. Его руки дрожали всё сильнее.

— Я спрашиваю, есть ли у вас алиби? — повторил Волков.

— Был дома, — прошептал Полозков. — Один.

— Жаль, — равнодушно сказал Волков. — У Карелина есть свидетель. Бывшая кладовщица склада, которая опознала вас на фотографии. И номера машины, которые совпадают с номерами автомобиля, закреплённого за гражданином Широкиным, вашим родственником. Следствие продолжается, но предварительные данные говорят не в вашу пользу.

Евгений перестал ухмыляться. Он выпрямился на стуле, и его лицо, только что расслабленное и довольное, вдруг стало напряженным. Он перевел взгляд с Полозкова на Волкова, потом на Максима. В этом взгляде не было страха — было другое. Уважение? Осторожность? Или просто переоценка: этот студент оказался не так прост, как казалось. Евгений снова откинулся на спинку, но ухмылка больше не возвращалась. Он смотрел в пол, о чем-то напряженно думая.

Полозков обмяк. Его голова упала на грудь, плечи затряслись. Он больше не смотрел на Максима. Он смотрел в стол, на свои руки, которые теперь бессильно лежали на коленях.

Кручинин прокашлялся.

— Благодарю вас, Карелин. Можете быть свободны. О решении комиссии вам сообщат дополнительно.

Максим встал. Ноги были ватными, подкашивались. Он дошёл до двери, открыл её, вышел в коридор. За спиной захлопнулось с глухим, тяжёлым стуком.

В коридоре было пусто. Только пахло хлоркой и пылью. Он прислонился к стене, закрыл глаза. В ушах стоял звон. Слова, которые он только что произнёс, всё ещё звучали внутри, отдаваясь тошнотворной фальшью.

«Которые не достойны носить звание комсомольца». Господи, что это было? Чей это язык? Откуда эти слова вылезли?

Он открыл глаза. Прямо перед ним, на стене, висел плакат. Ярко-красный, с белыми буквами: «Экономика должна быть экономной». Лозунг, который он видел тысячу раз, не замечая. Теперь буквы плыли, расплывались перед глазами.

Желудок сжался в тугой узел. К горлу подступила горячая, горькая волна. Он рванул в туалет, толкнул дверь, влетел в кабинку. Его вырвало. Резко, судорожно, всем содержимым пустого с утра желудка. Желчь обожгла горло, защипало в носу. Он стоял, согнувшись над унитазом, и его трясло.

Когда спазмы прошли, он выпрямился, опёрся рукой о стену. Поднял голову и посмотрел в зеркало над раковиной. Оттуда на него смотрел бледный, осунувшийся парень с тёмными кругами под глазами и мокрым ртом. На подбородке блестела слюна, смешанная с желчью.

Он открыл кран, плеснул ледяной водой в лицо. Потом ещё и ещё. Холод обжёг кожу, принёс минутное облегчение. Он вытер лицо рукавом, повернулся, чтобы выйти.

На пороге стоял Волков.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Максима с тем же бесстрастным, изучающим выражением. В руках у него был портфель. За спиной, в коридоре, было пусто.

— Хорошо сыграно, — сказал Волков тихо. — Убедительно. Особенно про «не достойны носить звание». Хороший финальный аккорд.

Максим молчал. Язык не слушался. Во рту всё ещё стоял горький, противный привкус.

— Можете идти, — добавил Волков, не меняя интонации. — Жду отчёт в пятницу. Как обычно. О настроениях, о разговорах. Всё как договаривались.

Он развернулся и пошёл по коридору. Его шаги были тихими, почти бесшумными. Максим смотрел ему вслед, пока фигура в полупальто не скрылась за поворотом.

Потом он