Сухой Лиман - Павел Смолин
— Молодой, — кивнул я. — Жалко. Не повезло.
— Не повезло, — тихо, задумчиво, повторил Прохоров.
— Ты эта, сынок, — подошел к нам довольный Ефимыч, попыхивая самокруткой. — О херне не думай. Война, — он затянулся и выдохнул. — Всякое на ней бывает.
Двадцать семь человек. Пара легко раненых и кое-как подлеченных румынами — мы промыли им раны самогонкой под грустным взглядом Ефимыча. Четверо — без сапог, в обмотках. Теперь сапоги есть, с врагов, но ноги убиты. Я смотрел на эту толпу и думал. Мы не дотащим всех до Одессы. Это просто нереально. Даже если разделимся, даже если кого-то понесём.
С другой стороны — оставить их тут, в тылу — значит вернуть в плен или хуже. Я зажмурился. Нет хорошего решения. То, что я сейчас сделаю — единственный возможный вариант.
— Мы с группой уходим и берем человека три из добровольцев. Идём дальше к Одессе — быстро, прорываемся через большак. С шумом — постараемся отвлечь побольше врагов.
Дорошенко помрачнел.
— Остальных поведете вы с лейтенантом. Через лес, потихоньку.
— Я знаю куда, — посмотрел на него Ефимыч. — К Николаеву выведу. Далеко, но не бросать же вас?
Я зажмурился.
Спасибо, дед.
* * *
К нашим мы вышли ночью. Усталые в край, расстрелявшие по пути почти все патроны, но довольные проделанной работой.
— Свои! — с полусотни метров прокричал я часовым.
Они перепугались, ощетинились в нашу сторону винтовками:
— Пароль?
— Не знаю, мы из окружения, — ответил я, не вдаваясь в детали.
— Сколько вас?
— Пятеро.
Одного из освобожденных мы потеряли четыре часа назад, когда разряжали остатки патронов в небольшую, но хорошо сработавшую в ответ колонну.
Не повезло.
— Руки вверх, выходим по одному!
Мы вышли.
— Вон в нагрудном документы, — подсказал я.
Часовой проверил.
— Надо командира звать, — решил он. — Постойте пока.
Вернулись.
Глава 19
К особисту я попал через три часа после того, как «принявший» нас лейтенант отзвонился по полевому телефону. По пути я успел узнать, что числюсь пропавшим без вести уже две недели и три дня. Рудько успел перебраться в Одессу и въехать в маленький кабинет пыльной конторки на втором этаже здания царских времен. Преемственность в каком-то смысле — замени портрет Сталина над окном на царский и переодень особиста в мундир, ничего особо не изменится.
— Давай еще раз пройдемся по пунктам, — предложил Рудько.
— Третий раз уже, товарищ капитан, — вздохнул я. — Жрать охота.
— Да у тебя полный вещмешок консерв! — иронично заметил он. — Не нажрался сосисок, чтоли?
— Свое кушаю, честно добытое, — шаркнул сапогом я. — Хотите персиков, товарищ капитан?
— Хочу, — неожиданно согласился Рудько.
Пришлось забраться в вещмешок и поделиться с особистом.
— Спасибо, — вполне человечно поблагодарил он и открыл банку штык-ножом.
Я тем временем открывал сосиски:
— А че, вкусные сосиски. Знаете историю про царевых генералов и немецкие сухие супы?
— Не-а, — признался особист, хлюпнув персиком.
— Немецкий капиталист делал гороховые брикеты, типа в котел кидаешь и получается суп. Провели испытания. Генералы отказались — цитирую: «солдат с них пучит».
Рудько вежливо улыбнулся, доел персик и положил нож на банку, вернувшись к протоколу:
— Итак…
Он перечислил весь наш триумфальный путь, начиная со смерти Серова — о нем я рассказывал первый час встречи, а за второй мы дважды его закрепили. Рудько читал, я — кивал и жевал, и когда он закончил, признался:
— Третий раз слушаю, а все равно впечатляет.
— Людей бросили, — скучным тоном заметил он.
— Бросили, — поморщился я. — Виноват, товарищ капитан — признаю. Морально низкий поступок. Верите-нет — совесть поедом ест. Но че мне было делать? Все — взрослые люди, солдаты. С конвоя оружие сняли, немножко пайков. Мы им всю жратву, что у нас на тот момент была, оставили. И пока ниче не ясно. Я верю — дед выведет.
— Надеюсь, — вздохнул он. — Давай теперь посмотрим, что за карты ты принес. Не стесняйся, — махнул рукой и взял первую карту из небольшой стопки.
Карта Серова, на которой я дорисовал все, что увидел по пути, легла поверх папки, журнала и пары трофейных блокнотов с записями на румынском.
— Это что за линия?
— Маршрут. От нашей передовой — к складу, потом отход. Потом мост. Потом лагерь БК. Потом конвой с пленными.
— А крестики?
— Места операций. Кружочки — где мы видели секреты противника. Стрелки — маршруты их колонн, что засекли.
— Цифры?
— Время. Если знал. Где не знал — не ставил.
Рудько водил пальцем по линии. Не торопясь. Я сидел и ждал.
— Сидорин.
— Я.
— Карты так составляют штабные офицеры.
— Я по бумагам видел, как составляют, товарищ капитан. У Серова в планшетке была образец.
— А до Серова где видел?
— У ротного. Товарищ капитан, ну че там уметь? На местности ориентируюсь хорошо, азимут брать, могу соотносить то, что вижу, с картой. Ноги расстояние помнят — знаю, как километр по лесу выглядит.
Рудько кивнул и достал из-под карты протокол.
— Да сука, — чертыхнулся я.
Он проигнорировал:
— Давай теперь пройдемся еще раз. Начнём по порядку. Когда Серов погиб?
— Третьего октября. К четырём утра по моим часам, — показал.
— Где?
— Метрах в восьмидесяти от оврага со складом, в сторону леса. На отходе.
— Как именно?
— Взрывная волна. На сосну бросило, прямо грудью на сук.
— А сук этот — какой длины был?
Я моргнул.
— Не мерил, товарищ капитан. Склад детонировал, румыны бегали и стреляли, надо было сваливать. Вот так где-то, — показал на своей руке.
— Серов погиб сразу?
— Полагаю — жил на суку еще пару секунд, — раздраженно ответил я. — Я не знаю, сколько времени живет человек, которому сук сердце через спину выпихнул.
— И ты принял командование.
— Принял, товарищ капитан — мужики замешкались.
— Откуда ты знал, что нужно забрать с тела Серова карту и записи?
— Если мы с разведчиками и своими на операциях снимали с румынов карты и записи, значит и они так делают. Отдавать нельзя.
— Ты это
