Сухой Лиман - Павел Смолин

— Я об этом не думал, товарищ капитан. Как-то само собой получилось.

— Прохоров — старше тебя по званию. Почему ты не подчинился ему?

— Капитан погиб, вокруг — полная неразбериха. Мужики растерялись, я предложил уходить через тылы — назад было нельзя, все на уши встали. Я озвучил мнение и пошел, Журавлев — за мной. Прохоров, полагаю, один оставаться не захотел и пошел с нами. Потом, на стоянке, мы с ним немного поспорили и сошлись во мнении, что у меня получится лучше. Журавлев поддержал.

Рудько посмотрел на меня. Я раздраженно смотрел в ответ. Достал, сколько можно одна да потому гонять? Меня там мужики мои похоронили поди уже.

— Хорошо. Дальше.

— Дальше — ушли в лес. Заночевали. Утром пошли на запад, к Антоновской.

— Сколько шли?

— Часов восемь, с привалами.

— Дальше.

— К десяти утра вышли к Антоновской. Залегли в сосняке. Через час прошёл конвой — две подводы, десять охранников.

— Десять?

— Так точно. Я и Журавлёв сняли по очереди. Прохоров с ППШ добил тех, кто залёг.

— Сколько секунд?

— Тридцать. Может, сорок.

— Пленные?

— Да какие нахрен пленные⁈ — скривился я. — Нам че, связанных по лесу за собой таскать было? Не было пленных.

Рудько пожевал губами и пошел дальше по протоколу. Да часа «шел», медленно, вдумчиво, с регулярными возвращениями к случайным моментам. Все понимаю — работа такая, но как же достало.

— Теперь — лагерь, в котором вы подорвали склад БК. Кто кидал гранаты?

— Я и Журавлёв. По одной каждый.

— В одну палатку?

— В палатку-склад. Двери открыты были, повезло.

— А Прохоров?

— Прохоров с пулемётом за периметром оставался. Не входил.

— Как-то сказочно выходит, — заметил он. — Переоделись, прошли, кинули по гранате и благополучно ушли. Так не бывает.

— Сходите проверьте, товарищ капитан, — пожав плечами, предложил я.

— И проверим, — не смутился он. — Периодически к нам в руки попадают вражеские журналы. Подтверждение или опровержение вашего сказочного подвига — всего лишь вопрос времени.

— Отлично, готов ждать медаль хоть до морковкиного заговенья, — пожал я плечами.

Еще через двадцать минут мы добрались до конвоя с пленными.

— Ты говорил — командиром был ОУНовец.

Я так не говорил, поэтому терпеливо поправил особиста:

— Не командиром, товарищ капитан. Говорил — «В авангарде колонны было трое конвоиров. Один — в форме ОУН».

— Лицо?

— Лицо у него пулеметом Прохоров снес, — ухмыльнулся я. — Быстро сдох, сука. Легко отделался.

— Не выражайтесь, товарищ сержант, — одернул особист.

— Виноват.

— Еще раз — лицо ОУНовца?

— Молодой, лет двадцати пяти, — ответил я. — Бритый чисто, — усмехнулся. — Будто к похоронам собственным готовился.

— По фото опознать сможешь? — не отвлекался Рудько.

— Могу попробовать, — пожал я плечами.

Рудько достал из ящика толстую папку. Открыл, полистал.

— Вот. Посмотри.

Он развернул папку ко мне. Внутри — групповой снимок, свежий, потому что все — в форме ОУН.

— Узнаёшь кого?

Я смотрел внимательно.

— Этот очень похож, — ткнул я пальцем.

— Точно?

— Не точно. Но похож. Тот же тип лица. Те же волосы. Их я хорошо запомнил — аккуратно так, навесом над бывшем лицом лежали.

— Я тоже ненавижу предателей, — вздохнул Рудько. — Но давай не будем отвлекаться — я тоже устал.

— А я думал особисты не устают, — подколол его я.

— Все мы люди, Сидорин, — покачал пальцем Рудько с тенью улыбки на лице. — Еще кого-нибудь узнаешь?

— Никак нет. Но если увижу — убью, а потом вам доложу. Который тут Гордиенко?

Рудько не стал скрывать и показал на стоящего в середине упыря:

— Вот он. С усищами.

Усищи контрастировали с тонким, вытянутым лицом и тонкими очками. Похож на учителя. Сука.

— Запомнил, — кивнул я.

На шестом часу допроса заболела голова и начало подташнивать.

— Сейчас закончим, — проявил человечность Рудько. — Последнее. Про деда давай. Полное имя Ефимыча?

— Не могу знать, товарищ капитан. Бабка в крайнем к лесу доме так назвала, так и осталось.

— Почему не уточнил?

— Потому что вокруг лес, неизвестность, а от деда веяло этим самым лесом, — ответил я. — Похер мне его имя было, товарищ капитан. Деревня отмечена на карте, полагаю, список жителей достать несложно.

— Разберемся, — пообещал Рудько и замолчал, глядя на меня.

Часы на стене раздражающе тикали, хотелось спать и увидеть своих.

— Сидорин.

— Я.

— Хорошо сходили.

Ого, что-то новое.

— Так точно, товарищ капитан. Хорошо пошумели.

— Я доложу наверх. С положительной характеристикой.

Удивительно.

— Спасибо, товарищ капитан.

— Не благодари. Это — не личное. Это — факт.

— Понимаю.

— Ну а лично я, — он откинулся на спинку стула. — Продолжу за тобой приглядывать. Странности множатся. Таких бойцов, как ты — немного. Лояльность твоя вопросов не вызывает — многократно подтверждена. Но странности положено отрабатывать.

— Так точно, товарищ капитан, — уныло кивнул я.

— Чаю хочешь?

Я моргнул. Рудько сидел и смотрел на меня. Лицо у него было не злое и не доброе — усталое. Серое в свете лампы.

— Хочу, товарищ капитан.

Он налил из чайника, что стоял у него на полке. Стакан подвинул ко мне.

— Тёплый ещё. Пей.

Я выпил. Чай был чуть теплый, но крепкий. Стало легче.

— Спасибо.

— Свободен.

На улице была почти полная темнота. Подвода ждала у крыльца. Я сел. Возница тронул лошадь. Поехали. Ночная Одесса пахла печными трубами, хлебом и морем. В голове была пустота. Допрос выжал меня до нитки. Я понимал, почему Рудько так дотошен — ему надо собрать материал на бумагу, отчитаться, доказать что работа сделана. И мой опыт — ценность для него. Но и проверить это все многократно нужно. Каждый ответ — в протоколе. Если в будущем что-то покажется не так — он сверит с записями и спросит снова. Но это будет потом, а сейчас, слава Богу, можно просто лечь на солому и ни о чем не думать.

Наша рота стояла в паре часов езды от города. Позиции — новые. Около часовых горели керосинки, возле пары землянок дотлевали угли бывших костров.

Я