Сухой Лиман - Павел Смолин
Баня Ефимыча тем временем нагрелась, и мы по очереди смыли с себя многодневный слой грязи, пота и крови. Сразу же расхотелось куда-то идти, хотелось сидеть на завалинке, глядя в никуда и просто отдыхать. Нельзя, но мы все равно грустно смотрели на то, с какой скоростью Ефимыч закинул в свою котомку кусок сала, краюху хлеба и пяток картофелин:
— На вас не беру, вы молодые.
Да, добывать умеем.
* * *
Лесом мы шли до сумерек. Дед знал пути, которых нет на карте — звериные тропы, охотничьи переходы. Шли быстрее, чем сами по компасу. К темноте мы прошли километров двадцать.
В одном месте дед остановился. Поднял руку.
— Слышишь?
Я прислушался. Где-то впереди, в лесу — что-то. Не голоса, не шум. Слабый звук — металл о металл, ритмично.
— Кто-то идёт.
— Не идут — стучат.
— Где?
— На поляне впереди. Метров за двести. Маленькая поляна, я её знаю — сам там костры жёг. Подойдём?
— Тихо.
Мы пошли. Прохоров с пулеметом — на изготовку. Мы с Журавлевым — с винтовками. Дед свою старенькую одностволку даже с плеча снимать не стал — от его дроби на таком расстоянии толку мало.
Метров за пятьдесят я поднял руку и лег. Журавлёв пополз вперёд, я — за ним. Прохоров — сзади, прикрывал. На поляне — двое. Сидели у небольшого костра. Один — в гимнастёрке без шинели, в сапогах, ремонтировал что-то — то ли подмётку, то ли пряжку, постукивал камнем. Второй — в шинели, лежал у дерева, прикрыв глаза. У осваивающего первобытное орудия труда рядом — мосинка. У лежащего рядом — ППД.
— Наши, — тихо сказал я.
— Точно?
— Гимнастёрки, форма. Не румыны.
— Может, дезертиры.
— Может. Но скорее — окруженцы. Если б дезертиры — сидели бы тише, костёр не разжигали.
— Подходим?
— Подходим. Тихо. Журавлёв, прикрывай.
Я встал, шагнул из кустов на поляну. Тихо, чтоб не напугать.
Тот, что ремонтировал, поднял голову. Увидев меня, он отбросил камень и дернулся к винтовке.
— Стой, — сказал я громко. — Свои.
Он замер. Винтовку не схватил, но и не убрал руку.
— Кто такой?
— Сидорин. Младший сержант, 25-я Чапаевская. Со мной двое. Идём из тыла к Одессе.
Тот, что лежал, открыл глаза. Сел медленно.
— К Одессе?
— К Одессе.
— А мы из Дербентской дивизии. Что от неё осталось. Сержант Дорошенко. Со мной красноармеец Сосновский.
— Сколько вас?
— Двое. Третий помер от ран четыре дня назад. Похоронили там, где был.
— Херово.
— Угу.
Я повернулся к лесу:
— Журавлёв, Прохоров. Подходим.
Они вышли вместе с Ефимычем — деду приказы не нужны.
Дорошенке было лет тридцать. Плотный, широкоплечий. Волосы тёмные, борода трёхдневная. Глаза карие, спокойные. С Полтавщины, с характерных говором. С ППД обращаться умеет — я спросил.
Сосновский — молодой, лет двадцати двух. Городской, из Сызрани. Брился еще в составе дивизии, а теперь оброс рыхлой, клочной щетиной — у таких людей нормальная борода не растет. Вид в целом — остаточно-интеллигентский, потому что успел хлебнуть горя.
— Откуда идёте? — спросил Дорошенко.
— С августа в окопах под Одессой. Три дня назад нашу группу разбили в тылу, командир погиб. Уходим.
— А мы под Тирасполем попали. С двадцатого августа выходим. Полтора месяца уже.
— Полтора?
— Полтора. То в лесах прятались, то у местных, то снова в лесах. Один раз чуть в плен не попали, чудом ушли. Третьего нашего, Алёшу, тогда и ранило. Так и не выходили.
— Сколько вас исходно было?
— Семь.
Я молчал. Пять из семи — за полтора месяца. Эти двое выдержали. Можно брать.
— До Одессы с нами пойдете?
— Пойдем. У нас приказ к своим выходить, — ответил сержант.
— Мы по пути партизаним, — признался я. — Много шумим.
— Та мы тоже не гуманисты, — не смутился он. — Да, Петь?
— Дали фашистам просраться, — кивнул Сосновский.
— Добро пожаловать в отряд, бойцы, — я посмотрел в глаза Дорошенко.
Он спокойно кивнул:
— Спасибо, командир.
Не по уставу, но какой у партизан устав?
* * *
Пятеро бойцов и дед — уже нормальная сила, но сначала нужно проверить новичков, и я не про медосмотр: наши консервы с таким аппетитом уписывают, что сразу видно бычье здоровье.
— На большаке щас румыны, — поделился Дорошенко.
— Знаем, — кивнул я. — Мы через него не пойдем, мы по лесочку.
— А вы как вообще полтора месяца протянули? — спросил Журавлев. — Смотрю — даже не шибко схуднули.
— Я силки ставить умею и вообще охотник, — ответил Сосновский. — Батя всю жизнь в лесу, научил меня. Ну и такое же пару раз находили, — показал банку с сосисками. — А че если на большаке колонну встретим?
— По ситуации, — ответил я.
— Колонну с пленными, — испытующе посмотрел на меня Дорошенко.
— Знаешь че-то? — оживился я.
Если есть возможность выручить хоть немножко наших, наши брать.
— Под Тарутином неделю назад видели конвой, — ответил Дорошенко. — Вроде бы в эту сторону шли. Мы — лесочком, напрямик, а они — по дороге и конвоем.
— Медленные, — кивнул я. — Дед, слыхал чего?
— Слыхал много, да не о том, — пожал плечами Ефимыч.
Ясно.
— Ладно, — хлопнул я ладонями. — Идём на юг, через лес. По дороге смотрим. Если будут пленные — попробуем.
— Командир, а оно того вообще стоит? Поляжем и мужиков подставим, — заметил Сосновский.
— Риск есть, — ответил я. — Но нас пятеро, у нас пулемет, автомат с половиной магазина, винтовки и гранаты. А главное — у нас есть мозги, и мы не полезем туда, куда лезть заведомо не надо. Еще вопросы?
Не было.
* * *
Дед повёл нас южнее. Через двое суток мы прошли ещё километров сорок. Местами шли быстро, местами — ползком, потому что близко к большаку. Один раз
