Коммерсант 1985 - Андрей Ходен
— Я верну тебя, — прошептал он в темноту. — Что бы это ни стоило.
Он не знал, сколько это будет стоить. Не знал, кем ему придется стать. Знал только одно: у него больше нет выбора. Сергей сделал свой — остался человеком. Не подписал.
Теперь его очередь.
Потом захлопнул тетрадь, лёг на свою койку, поверх одеяла, и уставился в потолок. Трещина, похожая на карту несуществующей страны, тянулась от окна к двери. Он смотрел на неё и думал о Сергее, который сейчас, наверное, сидит в каком-нибудь холодном вагоне и тоже смотрит в потолок. Или в окно на пролетающие мимо огни.
— Я верну тебя, — прошептал он в темноту. — Что бы это ни стоило.
Он не знал, сколько это будет стоить. Не знал, кем ему придется стать. Знал только одно: у него больше нет выбора. Сергей сделал свой — остался человеком. Не подписал.
Теперь его очередь.
Он закрыл глаза. Перед внутренним взором стояли две картинки: бабушка, крестящаяся на икону, и пустая койка Сергея с аккуратно сложенным одеялом. Свет и пустота.
Где-то в коридоре заиграла музыка — кто-то включил магнитофон на полную. Высоцкий. «Идёт охота на волков».
Максим слушал и думал о том, что в этой охоте он давно уже перестал быть волком. И даже не загонщиком. Он был просто дичью, которая пыталась договориться с охотниками, прикидывая в уме проценты и прибыль.
А теперь пришло время платить по счетам.
Он повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла Сергеем — его табаком, его дешевым одеколоном, его жизнью.
Завтра он пойдет к Волкову. С предложением. Сделка. Компромат в обмен на защиту. Он станет тем, кем его хотели видеть с самого начала — частью машины.
Но по крайней мере, он сохранит Сергея. И, может быть, когда-нибудь сможет ему объяснить.
А может, и нет.
Он заснул тяжелым, без снов, сном. Последняя мысль, уходящая в темноту: «Я не подписал». Четыре слова, которые теперь будут преследовать его всегда.
Глава 18
Трое суток ожидания превратились в медленное, изматывающее испытание. Каждый день Максим просыпался с одним вопросом: «Прочли?». Каждый вечер ложился с одним страхом: «Нашли?». Он ходил на лекции, работал в «Диалоге», подсчитывал выручку, смеялся над шутками Сергея, который, получив временную передышку, старался изо всех сил казаться бодрым. Но внутри у Максима была струна, натянутая до предела, готовая лопнуть от любого прикосновения.
Он ловил себя на том, что ищет в толпе студентов знакомые лица — Волкова, Полозкова, кого-то из его компании. Вглядывался в выражения лиц преподавателей, пытаясь уловить намёк на какое-то знание. Слухи, как тайфун, должны были пронестись по институту. Но тишина стояла гробовая. Обыденная, советская, непробиваемая тишина.
Возможно, письма затерялись в ворохе другой корреспонденции. Возможно, их прочли и положили под сукно — слишком грязно, слишком рискованно поднимать. Возможно, система уже начала тихую, невидимую работу, и он просто не видел её результатов.
На четвёртый день, во время перерыва между парами, в коридоре его остановил Широков. Преподаватель выглядел ещё более уставшим, чем обычно, но в его глазах горел странный, лихорадочный блеск.
— Карелин, зайдите ко мне после занятий. По поводу статьи, — сказал он громко, нарочито официально, чтобы слышали окружающие. Но едва заметный кивок головы говорил: «Это не про статью».
Последние пары Максим отсидел, не слыша ни слова. В голове крутилось одно: Широков знает. Или догадывается. Или его самого вызвали на ковёр.
Кабинет Широкова был заперт. Максим постучал, услышал глухое «войдите», и открыл дверь. Широков сидел за столом, но не один. Рядом, в кресле, развалился тот самый человек в кожанке, которого Максим видел на Уралмаше и возле склада. Молодой, коренастый, с плоским, невыразительным лицом и глазами, в которых не было ничего, кроме скуки. Он что-то жевал, глядя в потолок.
— Закрой дверь, — тихо сказал Широков. Его пальцы барабанили по столу.
Максим закрыл. В кабинете пахло табаком, перегоревшим чаем и чем-то ещё — резким, животным страхом.
— Это Евгений, — представил Широков кожанку. — Он… связан с обеспечением нашего экспериментального участка. У него к тебе вопрос.
Евгений медленно перевёл взгляд на Максима. Жевательные движения не прекратились.
— Письмо, — произнёс он одно слово. Голос был сиплым, лишённым интонаций.
Максим почувствовал, как пол уходит из-под ног, но лицо сохранил неподвижным.
— Какое письмо?
— Не валяй дурака, студент, — Евгений оторвал от стула спину, наклонился вперёд. — Анонимное. В партком, в горком, в газету. Про склад. Про схемы. Про Игоря. Там факты, которые знают очень немногие. И ты — один из них.
— Откуда вы взяли, что это я? — Максим попытался вложить в голос недоумение. — Такие письма, наверное, каждый день пишут.
— Не каждый день пишут с номерами моей служебной машины, — холодно отрезал Евгений. — И с датами, когда я был на складе. Эту инфу могла дать только одна старая карга. Кладовщица. А с ней, по слухам, недавно общался какой-то студент. По описанию — похож на тебя.
Мысль работала на пределе. Они вышли на него быстро. Слишком быстро. Значит, письма попали в нужные руки и вызвали мгновенную реакцию. Но не официальную, а теневую. Евгений и, видимо, стоящий за ним Широкин (дядя этого Евгения) почуяли угрозу и начали искать источник.
— Я действительно разговаривал с одной пожилой женщиной, — осторожно сказал Максим, глядя на Широкова, а не на Евгения. — Лидия Семёновна. Я собирал материал для статьи о ветеранах труда. Она рассказывала про свою работу, про склад. Могла упомянуть что-то… Я не придал значения. Я не писал никаких писем.
— Материал для статьи, — передразнил его Евгений. — Удобно. А тетрадки? Те, что у Витьки хранятся? Тоже для статьи?
Волна леденящего ужаса накатила на Максима. Они знают про Витьку. Знают про тетради. Значит, у них есть своя информация в том же теневом мире. Или… или Витька сам слил его, чтобы обезопасить себя.
— Я не знаю, о каких тетрадях вы говорите, — сказал он, уже почти не надеясь обмануть.
— Знаешь, — Евгений встал. Он был невысоким, но широким в плечах, двигался легко, как боксёр. — И знаешь много чего ещё. И теперь у нас проблема. Кто-то пустил
