Коммерсант 1985 - Андрей Ходен
Максим смотрел на корявые, дрожащие записи. Это было золото. Косвенные улики, но такие, которые могли стать началом серьёзной проверки. Номер машины в СССР — это не просто цифры. Это привязка к учреждению, к ведомству, к конкретному человеку.
— Вы не боитесь, что эта информация всплывёт? Что к вам придут?
Старуха фыркнула.
— Мне восемьдесят два года, сынок. Что они мне сделают? В тюрьму посадят? Так я тут и так в тюрьме. Одинокая, больная. Пусть приходят. Мне уже нечего терять. А вот им… им есть что. — Она снова посмотрела на Максима остреньким взглядом. — Ты их сильно боишься?
— Не боюсь. Ненавижу.
— Ненависть — плохой советчик. Но иногда — единственный. Бери книжку. Мне она уже не нужна. Только… обещай, что твоя месть будет не просто ради мести. Чтобы другим неповадно было. Чтобы хоть немного правды в этом вранье прибавилось.
Она помолчала, потом добавила, глядя куда-то в угол, на икону:
— Торговля, сынок, — дело Божье, коли с совестью. Мы в войну меняли хлеб на соль, картошку на спички. Кто с совестью менял — тот и выжил. А кто без совести — тот либо удавился потом, либо его удавили. Запомни это. Твое дело, какое ни на есть, оно тоже торговля. Так ты уж смотри, не продешеви.
Максим взял записную книжку. Бумага была тонкой, шершавой, но в его руках она весила как свинец. Слова бабушки въедались в память, как соль в рану.
— Обещаю, — сказал он, и сам не понял, чему именно дает обещание.
Он вышел из тёмной квартирки на хмурый, предвечерний свет. Книжка лежала во внутреннем кармане вместе с тетрадями Витьки. Теперь у него был не просто компромат. Был след. Номера машин. И даты.
Он замер на крыльце, глубоко вдохнув морозный воздух. Перед глазами все еще стояла эта чистенькая, несмотря на бедность, комнатка, лампадка перед иконой, вышивки на стенах и ясные, выцветшие глаза, которые смотрели на мир так, будто война кончилась только вчера. «Правду хочу восстановить», — сказал он ей. И в тот момент это было правдой. Самой чистой правдой за последние месяцы.
Он вспомнил свои расчеты в тетради — цифры прибыли, проценты, планы расширения. Рядом с бабушкиным миром, где главной валютой была совесть, все эти колонки цифр казались детским лепетом. Он сунул руку во внутренний карман, нащупал книжку, потом тетради. Два мира. Две правды. И ему предстояло жить в обеих.
Он пошёл к трамвайной остановке, и впервые за долгое время на душе было почти спокойно. Почти хорошо. У него было оружие. И была цель.
Дверь в их комнату была приоткрыта.
Это было первое, что он заметил, ещё поднимаясь по лестнице. Обычно они с Сергеем запирались на ключ, даже если выходили на минуту. Слишком много стало всего ценного — деньги, тетради, кассеты, расчеты.
Максим ускорил шаг. Толкнул дверь.
Комната была пуста.
В первый момент он не понял. Просто оглядел знакомое пространство: две койки, застеленные колючими одеялами, стол, заваленный его бумагами, тумбочка Сергея с неизменной пачкой «Беломора» и недоеденной горбушкой хлеба на газете. Всё на месте. Всё обычно.
Но было что-то другое. Воздух. В комнате пахло чужими. Табаком, но не «Беломором» — крепким, дешёвым, казённым. И ещё чем-то — резиной, намокшей синтетикой. Люди в плащах. Много людей.
Он шагнул к Сергеевой койке. Одеяло было аккуратно сложено в ногах, подушка лежала ровно. Слишком ровно. Сергей никогда так не заправлял постель. Он просто набрасывал одеяло кое-как и убегал.
Значит, его заставили. Или он сделал это сам, механически, от страха.
Максим выбежал в коридор. В конце, у окна, курили двое парней с их этажа. Он подлетел к ним:
— Ребята, Сергея не видели? Из триста двенадцатой?
Они обернулись. В глазах — любопытство и лёгкий испуг. Такие глаза бывают у людей, которые видели что-то неприятное и теперь гадают, не вляпаться бы самим.
— Забрали твоего, — сказал один, долговязый, с фиолетовым прыщом на подбородке. — Час назад. Пришли двое, в штатском, но наши — военкомовские. И тот, в кожанке, который с Полозковым шастает. Евгений.
— Как забрали? — голос Максима сел. — Куда?
— А я знаю? — парень пожал плечами. — Сказали, по повестке. Велели собрать вещи. Твой Сергей, он сперва упирался, кричал, что не поедет, что у него отсрочка. А этот, в кожанке, ему так тихо сказал что-то, он сразу побелел и замолчал. Собрал рюкзак, куртку накинул и пошёл с ними. Даже не обернулся.
Второй парень, молчаливый, вдруг подал голос:
— Он когда мимо меня проходил, я слышал. Буркнул под нос: «Передай Максу… я не подписал». И всё.
Максим стоял и смотрел на них, не видя. В ушах гудело. «Я не подписал».
Четыре слова. Он понимал, что они значат. Евгений предлагал Сергею сделку — подпиши бумагу, что Максим тебя втянул, и останешься. Сергей не подписал. Он выбрал стройбат. Торфяники. Три года. Он выбрал это, потому что не мог предать.
Максим вернулся в комнату. Закрыл дверь. Прислонился к косяку и сполз по нему на пол.
Он сидел на холодном линолеуме и смотрел на пустую койку друга. Рядом, на столе, лежал пакет с компроматом. Записная книжка старушки. Тетради Витьки. Расчеты прибыли. Всё, что он собирал, чтобы победить.
Он победил? Сергей сейчас ехал в поезде, в окружении чужих, злых людей, в неизвестность. А он сидел здесь, с бумажками, которые ничего не решали.
Он перебрался на табурет, положил руки на стол. В голове было пусто. Ни мыслей, ни планов. Только одно, как заевшая пластинка: «Я не подписал. Я не подписал».
За окном стемнело. Он сидел так, не зажигая света. Время текло мимо. Где-то в коридоре хлопали двери, смеялись, спорили. Обычная жизнь общежития. А здесь, в комнате 312, жизнь остановилась.
Он машинально открыл тетрадь с расчетами. Колонки цифр, проценты, планируемая прибыль. Сорок семь рублей — первая выручка с семечек. Сто двадцать — с кроссовок. Триста — цель, которую поставил Витька. Тысяча — мечта, к которой он шел.
Он захлопнул тетрадь. Цифры были пустыми. Они ничего не значили. Сергей заплатил не цифрами.
Он снова открыл тетрадь, на последней странице, где вел учет «активов». Рядом с колонкой «деньги»
