Сухой Лиман - Павел Смолин
— Ну, мужики, — он замолчал. — Мож до Берлина сразу рванем?
Я сипло гоготнул и закашлялся.
Живой.
Повезло.
* * *
Вышли с рассветом, а к полудню добрались до лесной грунтовки. Ее перерезала речушка метра в полтора шириной. Через глубокий овраг русла шел широкий деревянный мост на паре деревянных опор. На том берегу — пост с парой курящих румынов.
— Ну че, на более тола у нас и не хватит, — не смутился я малости диверсии. — Снимаем этих, быстро подрываем и идем дальше.
Два выстрела. Третий, страховочный, от Прохорова, не потребовался, и он привычно залег с пулеметом. Хитрый я отправил Журавлева минировать опору, а хитрый он в холодную воду не полез — заминировал, свесившись с полотна. Пока он это делал, я обшарил трупы часовых. Ничего стоящего, но Прохоров на марше умудрился посеять нож — я взял для него новый. На наш берег вернулся аккурат к моменту, когда Журавлев запалил шнур и изо всех сил рванул ко мне.
Бахнуло, опору разнесло, балки и доски обрушились в воду. Куски разлетелись метров на тридцать — мы с запасом успели скрыться за деревьями.
— Хорошо, — сказал Прохоров.
— Хорошо.
— А они не услышат?
— Услышат, ты че? — удивленно посмотрел я на него. — Вперед!
Мы пошли. Дальше — в глубину леса, на юг. К тому, что Серов в карте назвал большим лесом до Цыбулевки. Пройдя сколько смогли, мы встали на ночевку. Я назначил себя дежурить первым. Сидя липой, я слушал ночной лес и думал.
Минус один лагерь с приличным запасом БК. Конвой — под два десятка убитых. Склад до этого — тоже считается. Мостик считать не будем — это так, чтобы тол не таскать. Это уже не разовая диверсия, а неплохое начала рейда по тылам. Придется стягивать людей, подвозить БК, а значит кому-то где-то на передовой стало легче. Легче будет и отступать. Не сильно, но даже это спасет кому-то жизнь.
Главное — свою на кураже не положить.
Глава 18
Спустя три дня после моста, по пути расстреляв еще пару подвод (неплохо пополнили запасы) и одну пешую маршевую колонну на два десятка человек, мы вышли к деревне. Утро, редкий туман стелился над землей. Деревенька — десяток-полтора хат, по обе стороны проселка. Колодец посередине, церквушка с обломанным крестом, два дворовых пса, лениво лающих в нашу сторону. Жизни почти не было — это всегда видно по трубам. Здесь дымила всего парочка.
Мы залегли в лесу метрах в двухстах. Я в бинокль рассматривал.
— Нет румын, — сказал я. — Лошадей под навесом не вижу. Колонна не стояла.
— А вдруг по хатам?
— Тогда были бы часовые и хоть какое-то движение, — ответил я.
— Логично.
Прохоров с пулеметом остался на месте. Я и Журавлёв пошли в деревню. По-нашему — не в форме румын, в шинелях своих, но без знаков различия. Если местные нас примут за партизан или за разведку — хорошо. Если за дезертиров — ну, пусть так.
Первым делом мы постучали в дом с живой трубой. Открыла бабушка — худая, в чёрном платке, лет шестидесяти. Лицо без выражения. Посмотрела на нас, посмотрела на лес за нашими спинами, посмотрела снова.
— Здравствуй, мать.
— Здравствуй, сынок. Еды нет.
— Нам не надо, мать, — улыбнулся я. — Наоборот — с гостинцами к тебе.
Журавлев протянул пару банок сосисок.
— Храни вас Бог, — перекрестив нас, она взяла.
— Спросить хотели.
— Спрашивайте, — кивнула бабушка.
— Румыны были?
— Были. Давно, а нынче нету — второй месяц, считай, не видели.
— А где ходят?
— На Тарутино да на Кодыму. Тут не ходят. Большак в восьми верстах, по нему и едут.
Я кивнул.
— А ещё людей в деревне сколько?
— Шесть дворов жилых. Старики да бабы. Молодых — в эвакуацию, ещё в июле.
— А мужики какие есть? — спросил Журавлёв.
— Один Ефимыч есть. Старый, но ходячий. Охотник. У него у одного ружье, он по куропаткам ходит.
— А где живёт?
Она показала рукой — последний дом по правой стороне.
Я поблагодарил, и мы пошли.
* * *
Ефимыч нашелся во дворе. Колол дрова. Лет ему было хорошо за шестьдесят, может, и за семьдесят — сухой, жилистый, с белой бородой по грудь. Тулуп нараспашку, под ним — линялая рубаха. Видел нас издалека — не удивился.
— Здорово, дед.
— Здорово.
— Сядь, поговорим.
Он отложил топор. Сел на чурбак. Мы с Журавлевым сели на брёвна напротив.
— Бабка сказала, охотник.
— Охотник.
— А по каким местам ходишь?
— А по всем. К Тарутино ходил, к Кодыме, к Антоновке. Зайцы в этом году плохие, лисы вообще не идут. Но и без них не помру.
— А румын часто видишь?
— Бывает. По дорогам ездят, по большаку.
— А по лесу?
— По лесу не лезут. Лес — наш.
Я улыбнулся.
— Дед.
— Чего.
— Мы из армии. Идём к Одессе. Нужно через леса, мимо их колонн. Можешь подсказать дорогу?
Он смотрел на меня. Долго. Я заметил, что у него один глаз чуть мутнее другого — может, бельмо. Но взгляд был острый.
— Сколько вас?
— Трое.
— А мы недавно слышали — под Антоновкой полыхало.
— Полыхало.
— Это вы?
— Мы.
Дед хмыкнул. Снял шапку, почесал лысину. Надел обратно.
— Хороши.
— Стараемся.
— Я доведу. Не до самой Одессы — туда далеко, я столько не пройду. Но через лес, до Цыбулевки — доведу. А там у меня кум. Он дальше укажет.
— Спасибо, дед.
— Не за что. Своих я доведу всегда, — он сплюнул на пожухлую, выцветшую траву.
— Нам бы в баньку, — попросился я.
— В баньку вам надо, — ухмыльнулся дед. — А то на чертей лесных похожи. Воды натаскать придется.
— Спасибо, — поблагодарил я.
— Но отработать придется, — добавил дед. — Себе-то я дров наколол, а вы — вон к той хате идите. Там друг мой живет, сам колоть не может уже. Бабка моя к нему ходит, помогает, но дрова я колол. Сегодня не успею — собираться надо.
— Сделаем.
К полудню мы с Журавлёвым перекололи все, что нашлось во дворе
