Коммерсант 1985 - Андрей Ходен
— Тогда нужно действовать так, чтобы они даже не поняли, откуда удар. Чтобы всё выглядело как внутренний конфликт на низовом уровне. Схватка шакалов, в которой гибнет один из них. А тигр даже не обратит внимания.
Витька долго смотрел на него, потом кивнул.
— Ладно. Я дам тебе ещё кое-что. Адресок. Там живёт одна старушка. Бывшая кладовщица того самого склада. Её выперли на пенсию, когда схема только начинала раскручиваться. Она кое-что видела. И, говорят, злопамятная. Может, если её правильно попросить, она вспомнит что-то полезное. — Он записал адрес на клочке бумаги, протянул Максиму. — И, Карелин… будь осторожен. Если ты начнёшь копать там, могут начать копать тебя. И тогда уже ни твой ректор, ни твой кофе-бар тебя не спасут.
Максим взял бумажку, сунул её вместе с тетрадями во внутренний карман.
— Спасибо.
— Не за что. Просто помни о наших пяти процентах. Мне не нужен мёртвый партнёр.
Адрес, который дал Витька, находился в старом фонде, недалеко от завода. Деревянный двухэтажный барак, какие ещё оставались в Свердловске как напоминание о войне и послевоенной спешке. Лестница пахла кошками и кислыми щами. Дверь ему открыла сухонькая старушка в чистом ситцевом платочке, повязанном по-городскому — аккуратно, с маленьким бантиком сбоку. Глаза у неё были выцветшие, но такие ясные и добрые, что Максим на мгновение растерял всю свою заготовленную легенду.
— Здравствуйте, молодой человек. Вы к кому? — голос у неё оказался звонким, совсем не старушечьим.
— Клавдия Матвеевна? Я… я по поводу завода. Про старые времена узнать. Можно?
Она всплеснула руками, но не испуганно, а скорее обрадованно:
— Про старые времена? Ой, проходите, проходите, что ж на пороге стоять. Чай, не казённый дом, не укушу.
Комната поразила Максима своей ухоженностью. В отличие от подъезда, здесь было чисто, даже уютно. Старый полированный сервант с хрусталём, на стенах — вышивки крестиком, на подоконниках — герань и фикусы в глиняных горшках. В углу — икона с лампадкой, перед ней чистая холщовая тряпочка. Время здесь словно остановилось, задержалось и не захотело идти дальше.
— Вы садитесь, садитесь, — засуетилась Клавдия Матвеевна, указывая на продавленный, но мягкий диван с кружевными накидками на подлокотниках. — Я сейчас чайку поставлю. Вы из института, наверное? Или с завода? Молодёжь теперь редко про стариков вспоминает, всё бегом да бегом. А память — она ж как колодец: чем больше черпаешь, тем чище вода.
Максим хотел отказаться, сказать, что он на минуту, но она уже включила плитку и доставала из серванта пузатый заварник с петушками.
— Я на завод с сорок шестого пришла, — заговорила она, не дожидаясь вопросов. — Совсем девчонкой. Война только кончилась, мужиков мало осталось, бабы да мы, молодёжь, всё на себе тащили. А работа — ой, тяжёлая была. Станки старые, руки к ним привыкать надо. Но никто не ныл. Потому что жизнь-то налаживалась, понимаете? Самое страшное позади. Мы тогда каждому гвоздю радовались, каждой новой детали. Своими руками страну поднимали.
Она поставила перед Максимом чашку с заваркой, придвинула сахарницу — простые, колотые куски, прикрытые марлей.
— Мой-то покойный, царствие ему небесное, он фронтовик был. С одним лёгким вернулся, подлечился чуток и сразу на завод — больше некуда было. Там и встретились. Он меня, помню, спрашивает: «Девушка, а чего это у вас глаза такие счастливые?». А я ему: «А чего им несчастным быть, если война кончилась? Если живые все, и работа есть, и хлеб дают?». Он тогда улыбнулся, а у самого глаза — больные-больные. Навоевался. А жили мы потом хорошо. Дружно. Он хоть и хворый, а никогда не жаловался. Верил, что всё наладится.
Максим слушал и вдруг поймал себя на странном чувстве. Она говорила о времени, когда страна лежала в руинах, когда люди умирали от голода и непосильного труда, — а в её голосе звучала такая светлая радость, будто речь шла о самом счастливом периоде жизни. Для неё так оно и было. Потому что война кончилась. Всё остальное казалось мелочами.
— Вы про что узнать-то хотели? — спросила она, присаживаясь напротив.
— Про склад седьмой, — осторожно сказал Максим. — Про те годы, когда вы там работали. Может, помните что-то… необычное?
Клавдия Матвеевна сложила руки на коленях, задумалась. И вдруг улыбнулась — светло, по-детски.
— Склад седьмой… Ой, милый, да там же работа — загляденье! Мы в пятидесятых такую дисциплину держали! Я кладовщицей была, учёт вела. Строго, по совести. Мне начальник цеха, Иван Степанович, спасибо говорил: «Клавдия Матвеевна, вы наша совесть. С вами не пропадёшь». А я что? Я по-простому: если взял — запиши, если положил — отметь. Люди тогда ответственные были. Понимали: за каждым винтиком — труд, за каждым труд — чья-то жизнь.
Она вздохнула, помешала ложечкой чай.
— А потом… Ну, всякое бывало. Люди-то они разные. Но я вам так скажу: воровали тогда мало. Совестно было. При всех — совестно. Фронтовики ещё работали, они ценили всё. В шестьдесят третьем, помню, один мастер, Широкин его фамилия, пришёл ко мне с бумагами. Говорит: «Клавдия Матвеевна, подпишите вот тут, мол, брак списали». А я гляжу — не брак это, детали хорошие, годные. Я ему: «Ты что, Миша, опомнись! Люди старались, может, тоже чьи-то мужья да отцы. А ты их труд — в брак?». Он покраснел, бумаги забрал и ушёл. Потом, говорят, его перевели. Не захотел, видно, на глаза попадаться.
— А кто-нибудь ещё приходил? — спросил Максим, стараясь не спугнуть её доверчивость. — Может, начальство какое? Попозже, в семидесятых?
Клавдия Матвеевна наморщила лоб, припоминая.
— В семидесятых… Ой, было дело. Уже перед самой пенсией, в семидесятом, кажется. Приезжала машина ночью. Я тогда дежурила, инвентаризацию готовила. Смотрю — полуторка старая, номера наши. Из кабины вышли двое. Один — тот самый Широкин, я его сразу узнала, он к тому времени уже мастером стал. А второй… не разглядела я, темно. Только голос слышала. Грубый такой, уверенный. Он Широкину и говорит: «Ты мне тут про честность не рассказывай, время другое». А Широкин ему: «Так точно, товарищ…» — и дальше шепотом, не разобрать.
Она развела руками.
— Я в окно выглянула, а они уже ящики грузят. Ну, я и не пошла. Думаю, начальство, им виднее. А наутро гляжу — накладные не сходятся. Хотела пойти разобраться, а мне говорят: «Клавдия Матвеевна, вы уже на пенсию собирайтесь, возраст у вас». Я и ушла. Не захотела скандалов. Мне тогда дочка сказала: «Мам, не лезь, себе дороже». А я подумала: может, и правда?
