Тренировочный День 13 - Виталий Хонихоев
— Если и уходить в самоволку, то только сейчас. — неожиданно говорит девушка со шрамом: — никто вас не хватится до утра.
— Серьезно? А ты откуда…
— Такие как этот… Курников, — губы девушки презрительно скривились: — он и сам рад за границу выбраться. У него в первые два дня своих дел будет много… а вот потом он за вас возьмется. Так что… — она пожимает плечами и снова утыкается в книгу.
— Ого… — Алена с уважением смотрит на нее: — а говорили: «Маугли», говорили из деревни… Машка! Пошли в самоволку!
— Нет. Нет, нет и нет, Вазелинчик. Ты вечно нашу команду в неприятности втягиваешь! А что, если нас поймают⁈
— Кто нас поймает? Кому мы нужны⁈
— Капиталисты. — выдает Синицына: — злобные империалисты, которые хотят опорочить систему образования и спорта в Советском Союзе и ловят на улицах советских спортсменок чтобы продать их в публичные дома по всему миру. Не то, чтобы это сильно отличалось от того, что с нами обычно Витька проделывает, но тут хотя бы деньги за это платить будут…
— О, господи, Машка! Пошли! Карлов Мост! И… — Алена оглядывается в поисках поддержки: — и потренируемся! Два дня в номере — у нас же затечет все! Без тренировок мы чехам всухую продуем! Басмачи, что скажете?
— Твоя капитан права, Вазелинчик, — откликается Гульнара: — неприятности нам не нужны. Сказали сидеть — значит будем сидеть. Есть такое понятие как дисциплина.
— И еще раз нас «Басмачами» назовешь, я тебе голову откручу и… куда-нибудь вставлю. — угрожает Надя Воронова: — что за манера обзываться? Все-таки грубые вы там в вашем Кудакамске…
— Колокамске!
— Какая к черту разница!
— Я сказала — нет. И это окончательное нет, Маслова, нравится тебе это или нет, понятно? — повышает голос Волокитина: — мы за границей все-таки! Лицо каждой из нас это лицо команды! И…
— И лицо социалистического лагеря в целом. — серьезно кивает Синицына: — Организации Варшавского Договора и мировой революции.
— Иногда я не понимаю, где ты правду говоришь, а где стебешься. — вздыхает Воронова.
— Никто не понимает. — усмехается Маслова: — это ж Юлька, ты еще ее стихи не… ах, да. Ты слышала. Мои соболезнования.
— Жаль. — пожимает могучими плечами Валя Федосеева: — я ради поездки сюда от роли отказалась и…
— Твоя роль тебя дома ждет. — прерывает ее Маслова: — Валь, ну ты чего? Этот Савельев на тебя молится просто! — она закатывает глаза и передразнивает кого-то: — Ах, «Кустодиевская» женщина, ах, коня на скаку остановит и в горящую избу войдет! Вот если бы ты ему дала, то главная роль… ай! Валька! Пусти! Я не со зла! Ай! Руку сломаешь! Как я играть потом буду⁈
— Отпусти ты ее уже. И не калечь моих игроков до матча. После — можешь. — вмешивается Волокитина: — давайте уже по новой раздавать. Витька сказал, чтобы мы три тура как минимум сыграли чтобы сблизиться как команда.
— Пока что-то не очень получается… сблизиться… — ворчит Маслова, поправляя растрепанную прическу: — ты Валь вообще шуток не понимаешь… и где Лилька?
— А?
Алёна завертела головой. Кровать у окна — пустая, только вмятина на покрывале, где кто-то сидел. Кресло — пустое, подушечка съехала на бок. Угол, где сидела Дуся с книгой — только Дуся, и книга, и этот её взгляд поверх страниц, который ничего не выражает и одновременно выражает слишком много.
— Была же тут… — Зульфия нахмурилась, браслеты звякнули, когда она развела руками. — Только что была… я же с ней разговаривала…
— Босоножка? — Каримова встала, медленно, как разворачивающаяся пружина. Окинула взглядом комнату — цепко, методично, будто пересчитывала инвентарь. — Эй, мелкая!
Тишина. Только батарея булькнула под окном, и где-то в коридоре хлопнула дверь.
— Она не… — начала Маша и осеклась.
Что-то изменилось в её лице. Что-то сдвинулось, как стрелка барометра перед грозой. Губы приоткрылись, потом сжались в тонкую линию. Между бровями залегла складка — глубокая, резкая.
— Она же не…
Все посмотрели на окно. Закрытое. Шторы задёрнуты — тяжёлые, плотные, с золотой каймой. За ними — чернота ноябрьского вечера.
— Это не наш номер, — медленно сказала Арина. Голос странный, будто со дна колодца. — Она говорила про окно в нашем номере. В триста четырнадцатом. Про крышу. Про пожарную лестницу…
Арина не договорила. Секунда — и в комнате стало тесно от понимания. Оно читалось на лицах: у Алёны — рот приоткрылся, глаза округлились, веснушки проступили ярче на побледневших щеках. У Зульфии — рука застыла на полпути к косичке, браслеты замерли. У Вороновой — желваки заходили под кожей, плечи напряглись, как перед прыжком.
Каримова чуть наклонила голову. Глаза сузились.
— Триста четырнадцатый, — сказала Каримова. Они вывалились в коридор толпой — все разом, толкаясь в дверях, путаясь в ногах. Чьё-то плечо ударилось о косяк. Чей-то локоть впечатался кому-то в бок. Кто-то зашипел «Тише!», и кто-то ответил «Сама тише!», Воронова чуть не сбила с ног Синицыну на повороте, но та как-то вывернулась, по-кошачьи, не потеряв очков.
Ковровая дорожка глушила топот — бордовая, с золотым узором, та самая, по которой они шли час назад, когда всё ещё было нормально, когда Лилька ещё была рядом, когда никто ещё не знал…
Коридор. Бра в виде подсвечников, матовый свет, тени на стенах. Пальма в горшке — листья качнулись от сквозняка, блеснули глянцем. Диванчик у окна, зелёный бархат, примятая подушка.
Мимо.
Лифт с решётчатой дверцей — латунные кнопки тускло поблёскивают, внутри темно и пусто.
Мимо.
Табличка «Úklidová místnost» со шваброй — нелепая, мирная, чужая.
Мимо.
Номер 314. Дверь — приоткрыта. Маша влетела первой. За ней — Арина, локти острые, дыхание рваное. За ней — Алёна, волосы растрепались, веснушки пылают. За ней — остальные, толкаясь и наступая друг другу на ноги.
Комната была пуста. Нет — не пуста. Полна следов. Кровати заправлены — аккуратно, углы подогнуты, подушки взбиты. Чемоданы у стены — Алёнин раскрыт, из него торчит рукав чего-то розового. Машин — закрыт на оба замка, как и положено капитанскому чемодану. Лампа горит на
