Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14 - Максим Гаусс
Над толпой плыл тихий, сбивающийся, но бесконечно трогательный и глубокий хор. У многих на глазах блестели слезы. Даже у меня в горле встал ком. Я смотрел на лица пожилых людей и думал, что моя война, мои потери — лишь слабое эхо той трагедии, что была много лет назад. И в этом не было ни следа унижения. Было только странное, горькое утешение — теперь, отчасти, я тоже был частью этого. Стойкость, единство, осознание.
Вечером того же дня у нас во дворе собрались друзья Михаила Михайловича — такие же «ветераны», служившие на разных должностях, в том числе и в сороковой армии. Они были другие, отличались от стариков-фронтовиков — более шумные, с дерзким блеском в глазах, с грубоватым, порой чрезмерно жестким юмором, которым прикрывали воспоминания и боль. Говорили о другом — о «вертушках» и «зеленке», о духах и «операциях». О том, как после нескольких лет топтания на месте, все-таки произошел решительный сдвиг и война окончилась победой Советского Союза.
Я молча слушал, но меня не тянуло в их разговор. При этом старался не отстраняться. Михаила я заранее попросил, чтобы меня никак в этих разговорах не упоминал. Вообще. Не хотелось мне. К чему лишнее внимание?
Под конец, когда было рассказано не менее десятка реальных историй, хмурый мужик с шрамом через всю щеку, вдруг сказал: «Главное, ребята, что мы свои, и мы дома»! Главное, что победили!
Я медленно, с пониманием кивнул. А он, словно увидев что-то в моем взгляде, кивнул в ответ. Поняли друг друга без лишних слов.
После, когда друзья разошлись по домам, а мы с Лосем последними остались сидеть у догорающего костра, он повернулся ко мне и внимательно осмотрев, тихо произнес:
— Ну что, Максим… Отпуск отпуском, а душа, я гляжу, у тебя все равно не на месте. Понимаю. Не по тебе эта тишина. Она тебя медленно лечит, но при этом еще и как струну натягивает. Поверь, все понимаю. Знаю о чем говорю. Надо струну эту ослабить, но не рубить с плеча.
Я тяжко вздохнул. Сам не знал, что ответить.
— Знаешь что, есть у меня к тебе дельное предложение. Махнем завтра на рыбалку? Ночную. На сома. В тихое место, где только вода, камыши и небо. Побудем вдвоем. Поговорим, если захочешь. При Ленке-то многое лучше не обсуждать, чтобы лишний раз не волновалась. Она хотя и стойкая, много чего пережила, пока я ее за собой по гарнизонам таскал, да и ты молодец… Ну, не о том речь. В общем, если разговор не завяжется, то просто так посидим. Что скажешь?
Лена, вдруг оказавшаяся неподалеку от нас — услышала. Она остановилась, посмотрела на меня, потом на отца. В ее глазах была не тревога, а понимание.
— Вот это правильно, пап! Только будьте там осторожнее, — спокойно, с нотками радости в голосе, сказала она. — И к завтраку вернитесь. Я вам оладьи испеку!
— Обещаем, командир! — хрипло рассмеялся Лось обернувшись к дочери. Я тоже улыбнулся ее словам.
Собирались на закате следующего дня. Снаряжение у Михаила Михайловича было воплощением простоты и надежности — четыре спиннинга с простыми инерционными катушками, чемоданчик с запасными крючками, грузилами и поплавками, несколько мотков лески потолще для донок, жестяная банка с накопанными во влажной низине выползками, армейский алюминиевый термос и завернутый в пергамент паек — ароматное сало, хлеб. Туда же, в сумку, встала полуторалитровая банка маринованых огурцов, аккуратно завернутая в газету. Туда же отправилась картошка, чтобы в углях запечь.
М-м-м, такая походная пища на рыбалке самое то. Вкуснее только свежесваренная, в казане, с зеленью ароматная рыбацкая уха. С запахом костра. Кто хоть раз пробовал — уже никогда не забудет.
Доехали до нужного места на его четыреста шестьдесят девятом «УАЗ-е». Ну а какая еще должна быть машина у отставного военного? Да еще и учитывая почти полное бездорожье в этих краях?
Путь неблизкий — километров сорок. Все по степным, разбитым весенней распутицей дорогам к старому затону.
Место естественно было глухое — река здесь когда-то промыла себе новое русло, а старица заросла камышом и кугой. Вода стоячая, черная, пахла прелыми водорослями и влажной землей.
По прибытии на место, развели небольшой костерок из сухого тальника — не для тепла, а скорее для света и компанейского треска. Разложили удочки. Спустилась достаточно светлая ночь — усыпанная яркими, крупными звездами, да и полнолуние было. Тишина вокруг была настолько плотной, что в ушах начинало звенеть. Часто ее разбавляли только естественные природные звуки — сверчки, ночные птицы, иногда всплески воды. А других рыбаков поблизости не было.
— Вот она, — прохрипел Лось, усаживаясь на прихваченную с собой табуретку. — Та самая тишина, которую в городе ни за какие деньги не купишь. В ней голова сама собой разбирает накопившиеся проблемы. Молчи, если хочешь. Я не болтливый.
Я лишь кивнул. Наверное, мне это и впрямь было необходимо.
Мы молчали, может, минут тридцать.
Я следил за едва заметным дрожанием кончика удочки, вкопанной в берег, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Не навсегда, нет. Но хотя бы на время. Мысли текли плавно, не о ликвидации Калугина, не об операциях в Атлантике, не о американцах, которые мной интересовались, а о том, какого цвета покрасить ту самую будущую детскую кроватку. О том, что Лена что-то говорила про полевые цветы, про то, что хорошо бы нарвать ей букет. Но не сейчас, позже. Сейчас цветов мало еще.
— Тяжело было? — спросил я вдруг, не уточняя. Вопрос висел в воздухе уже несколько дней.
Михаил Михайлович долго тянул дым от своей вечной самокрутки. — Отойти от всего, что там осталось?
Тот меня прекрасно понял.
— Первые полгода — да. Сны такие, что просыпаешься в холодном поту, а рука сама собой под подушку лезет. Злился на всех — на соседей, на прохожих, на эту вот тишину. Понимал, что так нельзя, а ничего поделать не мог. Казалось, все они живут неправильной, фальшивой жизнью. — он помолчал немного. — А потом сообразил. Не они фальшивые. Это я застрял там, в горах. Служба сделала из меня деревянную чурку. Я же как полено. Привык к одному и тому
