Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

в девять баллов. — Я понимаю ваши сомнения. Мои документы действительно утрачены… и подтвердить мою историю нечем. Кроме моих рук и моей головы. Я инженер. Я могу доказать это делом, но не бумагой.

Александр склонил голову набок, разглядывая меня как диковинное насекомое.

— Инженер… — повторил он задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Инженер, который знает начертательную геометрию Гаспара Монжа.

Меня словно током ударило. Монж⁈ Откуда он знает? Я упоминал проекции только в разговоре с Николаем…

— … Которую в России не преподают даже в университетах, — продолжил Александр, наслаждаясь моим замешательством. — Мой брат, Николай, показал мне ваши чертежи. Весьма… специфическая школа. Французская, я бы сказал. Революционная.

Он стряхнул пепел в камин.

— Инженер, — снова произнес он, — который объясняет четырнадцатилетнему мальчику тактику битвы при Аустерлице лучше, чем генералы моего штаба. Который говорит о «колоннах» и «ударной силе резерва» так, будто сам стоял на Праценских высотах.

Его взгляд стал жестким. Льдинки в глазах превратились в айсберги.

— И, наконец, «инженер», который строит из мусора и глины печи с коэффициентом полезного действия, невиданным для Европы. Карл Иванович докладывает, что мы экономим дрова возами. Это невозможно, Максим. Если только ты не чернокнижник. Или…

Он подался вперед. Лицо его оказалось совсем близко. Я видел каждую пору на его коже, видел, как расширяются его зрачки.

— Ты не инженер, фон Шталь. Ты — что-то другое.

В комнате повисла тишина. Тишина такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. Слышно было только треск дров в камине и мое собственное дыхание, которое вырывалось с хрипом.

Это был конец. Шах и мат. Он загнал меня в угол. Он разделал мою легенду под орех, и теперь ждал. Ждал главного ответа.

Глава 13

Я не мог сказать правду. Попаданец из XXI века — это диагноз, а не объяснение.

Но и врать дальше было нельзя. Врать человеку, который видит тебя насквозь — это самоубийство. Это оскорбление интеллекта.

Я должен был пройти по лезвию бритвы. Между безумной правдой и опасной ложью.

Я глубоко вздохнул, собирая остатки самообладания. Я вспомнил Николая. Вспомнил его слезы и нашу клятву. Я вспомнил чертеж пули Минье, который лежал у меня за пазухой.

Мне нечего терять. Вообще нечего.

— Я тот, кто я есть, Ваше Величество, — произнес я наконец. Я выбирал каждое слово, как сапер выбирает, какой провод перерезать на бомбе: синий или красный.

Я поднял глаза и посмотрел прямо на Императора. Без вызова, конечно, но и без страха.

— Откуда я пришел — не имеет значения. Ваша канцелярия может искать меня хоть в Пруссии, хоть на Луне. Вы меня там не найдете. Потому что прошлое — это дым.

Александр молчал, не моргая.

— Имеет значение только то, что я могу дать, — твердо сказал я. — Вашему брату. И вашей Империи.

Я сделал паузу.

— Я могу дать вам будущее, Ваше Величество. Технологии. Знания. Силу. То, чего нет у ваших врагов. Вы ищете во мне шпиона, а я предлагаю вам союзника.

Александр медленно откинулся на спинку кресла. Он смотрел на меня, и в его глазах «Сфинкса» впервые за этот разговор промелькнуло что-то похожее на… уважение? Или азарт?

— Будущее… — тихо повторил он. — Смелое заявление для человека без имени.

Тишина длилась семнадцать секунд.

Я считал. Привычка из прошлой жизни, когда сервер перезагружается после критического обновления, и ты смотришь на мигающий курсор, гадая: поднимется или придется ехать в дата-центр посреди ночи? Один удар сердца — секунда. Тум-тум.

Александр встал. Он прошелся к высокому окну, выходящему на Дворцовую площадь. Там, внизу, крошечные и игрушечные, маршировали солдаты караула, чеканя шаг по припорошенной снегом брусчатке. Император смотрел на них, но видел, кажется, что-то совсем иное.

— Мне донесли, что генерал Ламздорф организовал подлог с табакеркой, — произнес он вдруг. Голос звучал негромко, словно он размышлял вслух, не обращаясь ни к кому конкретно. Он не обернулся, и я видел только его профиль и идеально прямую спину.

Внутри у меня все сжалось. Он знает. Черт возьми, он знает даже такие мелочи.

— Мне донесли, что на тебя «случайно» чуть не упала балка, — продолжил он тем же ровным тоном, от которого мороз продирал по коже сильнее, чем от сквозняков в моем подвале. — Весьма… своевременная строительная неудача, не находишь?

Я молчал. Что тут скажешь? Комментировать действия генерал-адъютанта в присутствии Императора — это как обсуждать баги в коде с генеральным директором, который сам этот код и писал.

Александр помолчал еще секунду, барабаня пальцами по подоконнику.

— А также мне донесли, что мой брат Николай впервые за четыре года воспитания продемонстрировал самостоятельное мышление, — он наконец повернулся ко мне. — Причем не абы какое, а инженерное. Практическое и полезное.

На его лице появилась улыбка. Не та дипломатическая маска, которую я видел на портретах и гравюрах в учебниках истории. Это была человеческая улыбка. Чуть усталая, чуть грустная, какая бывает у опытного хирурга, который только что поставил верный, но сложный диагноз, и теперь гадает: вытянет больной терапию или нет?

Он шагнул ко мне. Медленно, сокращая дистанцию, вторгаясь в мое личное пространство. Запах дорогого табака и какой-то едва уловимой парфюмерии стал сильнее.

— Мне плевать, кто ты, фон Шталь — или как тебя на самом деле зовут, — произнес он почти шепотом. Так говорят с сообщником перед ограблением банка. — Шпион? Ты слишком глуп для шпиона — шпион не привлекает к себе внимания, не чинит печи и не лезет в воспитатели к Великим князьям. Масон? Масоны, конечно, любят циркуль и молоток, но они не марают руки сажей. Беглый каторжник?

Он хмыкнул, оглядывая меня с ног до головы, зацепившись взглядом за мои руки — грубые, с въевшейся в поры угольной пылью, которую не брало никакое мыло.

— Каторжники не говорят на трех языках с безупречной грамматикой, мой друг. И уж точно не разбираются в физике твердых тел лучше моих академиков.

Я сидел, боясь вдохнуть лишний раз. Он разделал меня. Просто и безжалостно. Все мои легенды, все мои попытки создать видимость — всё полетело в корзину.

— Я не знаю, откуда ты взялся, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. Взглядом, который нельзя выдержать, но и отвести невозможно. — Но я вижу, что ты делаешь с моим братом.