Бабник: Назад в СССР - Роман Фабров
Закончив петь, я попытался вернуть гитару Миле, но все вокруг зашумели, прося спеть ещё чего-то.
«Вот же неугомонные детишки, — зло подумал я, глядя на стаю пионеров. — Настойчивые какие!»
Опять встал вопрос: что же им спеть? Вспомнил ещё одну песню своего детства. Ударил по струнам и запел: «Она любит пугливую речь, аппликацию леса в реке вертикальной, её почерк машинный, наскальный, её профиль, как сон тишины».
Дети разом притихли. Стихи абсолютно отличались от того, что звучало из радиоприёмников в это время. Они казались просто набором слов, и я, кстати, никогда даже об этом не задумывался. Мне казалось, что и так вроде всё понятно, о чём песня. И вот только сейчас, произнося слова этой песни, до меня наконец-то начало доходить, каким же полуфабрикатом кормила эстрада моего времени. Ну а что? Пипл хавает, — подумал я, начиная петь куплет:
«Ты узнаешь её из тысячи, по словам, по глазам, по голосу», — повернул голову и увидел глаза Марины Александровны, нашей вожатой. Они были словно с какой-то поволокой, а по задумчивому лицу стало сразу понятно, что она в данный момент находится где-то очень далеко, в своих девичьих грёзах.
«Её образ на сердце высечен, Ароматами гладиолуса», — закончил я петь припев не отрывая взгляда от вожатой. Она, похоже, заметила, что я как бы делаю вид, что пою эту песню ей, и немного смутилась. Не знаю, покраснела ли она, так как при свете костра это было сложно разглядеть. Но, скорей всего, именно так оно и было, потому что она сделала вид, будто смотрит куда-то в сторону, на макушки стоящих вокруг пионеров.
«Ну ладно», — улыбнулся я про себя, — «проверим тебя на целомудренность, снежная королева» — и продолжил петь песню с дебильным текстом:
Она любит речные часы,
Позывные дождя в полутёмной беседке,
Осень тянется в запертой клетке
Долго-долго, до самой весны.
Вожатая не сдавалась. Хотя искоса и бросала заинтересованный взгляд в мою сторону, делая вид, что следит за порядком. Однако я видел, как та нервно мнёт поясок своего летнего платья. Тут я решил совсем обнаглеть, да так, чтобы Инка заревновала. Поднялся с гитарой и ещё громче запел:
«Ты узнаешь её из тысячи,
По словам, по глазам, по голосу,
Её образ на сердце высечен,
Ароматами гладиолуса…»
На «гладиолусах» я уже стоял возле неё, и наши взгляды встретились. Я подмигнул вожатой и улыбнулся, но не потому, что мне было смешно или я хотел поиздеваться над девушкой. Нет. Просто вспомнил ещё одну песню.
Поправив ремень от гитары и откашлявшись, снова запел, глядя пристально в глаза Марины:
«Льёт ли тёплый дождь,
Падает ли снег —
Я в подъезде против дома
Твоего стою…»
Эту песню, как оказалось, знали практически все пионеры, и кто как мог, подпевал мне, хоть многие и не попадали в ноты. Мишка со своим звонким голоском тоже не отставал от всех, старательно хлопал в ладоши и пританцовывал на месте.
Когда песня закончилась, зрители этого маленького концерта захлопали в ладоши. Я картинно поклонился три раза и вернул Миле гитару. Больше петь не хотелось, да и не шло больше ничего на ум по правде говоря. Пионеры обиженно загудели, понимая, что концерт окончен. А я что? Я не нанимался веселить публику, поэтому, не обращая внимания на недовольных, просто сел рядом с Инной.
Девушка откровенно была на меня зла. Как же так? Я пел песни и не для неё? Этого она мне не готова была простить и, демонстративно толкнув меня, она встала и ушла, гордо задрав нос. Ну так, собственно, именно этого я и добивался. Не было у меня никакого желания продолжать наши, хоть и пока сопливые, отношения после пионерского лагеря. А портить девке жизнь не хотелось. Так что лучше сразу порвать, так сказать, малой кровью и забыть навсегда, тем более, как я понял, учиться она в другой школе и вообще не из нашего с Мишкой района.
Мой приятель недоуменно смотрел на эту картину, не понимая, что происходит. «Совсем ребёнок ещё», — мелькнула мысль. Пока его ещё мало заботят все эти выкрутасы отношений с девушками, да и сомневаюсь, что в его голове даже присутствуют такие мысли.
— Лёх, а чего она убежала-то? — глядя вслед Инне, поинтересовался Мишка.
— Не знаю, — ответил я. — Может, на что-то обиделась? Кто этих девчонок поймёт?
— Так ты ж вроде ничего такого не делал? На что тут обижаться-то? — не отставал он, кряхтя, поднимаясь с бревна.
— А мне-то откуда знать? — решил прекратить этот разговор, принялся отнекиваться я.
— Ну и дура, — пробурчал Михаил и понёс сдавать пустые стаканы из-под чая.
Когда на противоположной стороне костра вновь зазвучала гитара, народ, что толпился рядом, понемногу стал рассасываться. Остались лишь какие-то две девчонки со второго отряда и Мила. Те были совсем малолетками и, видимо, надумав себе что-то там, не решались подойти, что не скажешь про Милу. Девушкой она была смелой, да и выглядела не на свои пятнадцать, а как бы не на все восемнадцать. Впрочем, она и личиком была не хуже, чем та же Инна, и у кого-то из парней вполне могла вызвать интерес. Однако я-то понимал, что это такая же малолетка, как и та, с которой я только что порвал, поэтому, когда она присела рядом и принялась чуть больше дозволенного в это время прижиматься своей грудью, размера так третьего, навскидку, я не проявил к ней никакого интереса. Да и на хрена мне наступать на одни и те же грабли второй раз. Не хочу!
Она было попыталась завести со мной какой-то разговор, но я, сославшись на то, что пойду чайку попью, отправился вслед за Мишкой. В глубине души я понимал, что поступаю с ней немного грубо, но не хотел давать ей ложных надежд. Потом будут слёзы и сопли, а оно мне надо?
Возле стола с чаем я не обнаружил своего приятеля и, постояв, подождав его пару минут, решил
