Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

него был бесконечный ресурс попыток. Он мог ронять балки, подливать мышьяк, устраивать пожары или «случайные» выстрелы на охоте хоть каждый вторник. Ему ничего не стоило промахнуться десять раз, чтобы попасть на одиннадцатый. У меня же права на ошибку не было. Одно попадание — и «синий экран смерти», только вот перезагрузка в меню не предусмотрена, а техподдержка небесной канцелярии жалобы не принимает.

Я сидел на куче угля, прижимая к щеке пропитанную кровью тряпку.

Мне нужно перестать быть «расходным материалом», который можно списать по акту как «бой тары», и стать «стратегическим активом». Не просто полезным холопом, который умеет чинить печки, а носителем чего-то настолько уникального, настолько жутко дорогого и важного, что моя смерть станет невыгодной даже для самого генерала.

Я должен стать курицей, несущей золотые яйца. Или, точнее, свинцовые.

В голове, как заезженная пластинка, крутилась одна мысль. Война.

Что нужно генералам больше, чем чистое бельё и французский коньяк? Им нужно убивать врагов. Эффективно и быстро. И желательно с безопасного расстояния.

Русская армия 1810 года вооружена гладкоствольными мушкетными дрынами. Точность — «в сторону неприятеля». Эффективная дальность — «пока белки глаз не увидишь». Попасть из такого ружья в одиночную цель на ста шагах — это не мастерство, это статистическая аномалия. Поэтому и ходят в штыковые, поэтому и жгут людей тысячами, сближаясь плотными колоннами под картечь.

Нарезной штуцер.

Слово всплыло в памяти, как имя первой любви. Нарезное оружие существует и сейчас, я это знал. Егеря, штуцерники. Но это — элитарное извращение. Заряжать такой ствол нужно молотком, вбивая пулю в нарезы через дуло. Скорострельность — один выстрел в пять минут, пока солдат потеет и матерится. Это оружие для охоты на кабана, а не для войны.

Мне нужно было скрестить ужа с ежом. Точность нарезного ствола и скорострельность гладкоствола.

Я закрыл глаза. В памяти всплыла картинка. Три часа ночи, 2024 год. Я лежу в кровати, смартфон светит в лицо, и я вместо того, чтобы спать перед релизом, занимаюсь скроллингом по соцсетям. Статья на «Хабре»? Или пост на «Пикабу»? «Эволюция огнестрела: как пуля Минье изменила карту Европы».

— Пуля Минье… — прошептал я в темноту котельной. — Клод-Этьен, ты мой спаситель.

Гениальная в своей простоте идея, которая появится в этой реальности лет через сорок. Но физика-то уже работает! Законы баллистики не требуют высочайшего утверждения.

Я вскочил. Головокружение качнуло мир, но я устоял.

Мне нужна была бумага. Много бумаги.

Я метнулся в каморку к Карлу Ивановичу. Дверь была не заперта (управляющий давно спал у себя наверху, уверенный, что его «крысиная нора» никому не нужна). Я выгреб из ящика стола стопку черновиков, списанные накладные, какие-то счета. Схватил огрызок свинцового карандаша и кусок угля.

Вернулся к печи. Подкинул дров, чтобы пламя гудело ровно и ярко.

— Ну что, оружейный завод имени попаданца Максима, — пробормотал я, разглаживая на колене мятый лист. — Начинаем первую смену.

Рука дрожала, выводя линии. Но мозг работал четко, подкидывая образы из той, другой жизни.

Ствол.

Я начертил круг. Внутри — звезда. Семь нарезов. Не четыре, как делают сейчас, а семь. Шаг витка… Я напряг память. Один оборот на тридцать калибров? Кажется, так писали в вики. Пуля должна вращаться быстро, как волчок, чтобы гироскопический эффект держал её на траектории. Семь глубоких канавок, которые закрутят свинец, не давая ему кувыркаться в полете.

Это было сложно, но понятно. Главный «чит-код» крылся в самой пуле.

Я нарисовал её в разрезе.

Не шар. Шар — это аэродинамическое убожество. Цилиндр с конической головой. «Желудь», несущий смерть. Он тяжелее шара того же калибра, значит, лучше сохраняет энергию.

Но главное — дно.

Я нажимом карандаша выделил выемку в донной части. Коническое углубление.

В этом была вся соль. В этом был мой билет в жизнь.

Сейчас солдаты используют пулю меньшего диаметра, чем ствол, чтобы она легко проскакивала внутрь при заряжании. Из-за этого при выстреле пороховые газы прорываются в зазор (люфт, черт бы его побрал!), пуля болтается в стволе, как ложка в стакане, и летит туда, куда бог пошлет.

Моя пуля тоже будет меньшего калибра. Она свободно упадет на дно ствола под собственным весом. Никаких молотков. Никаких усилий. Скорость заряжания — как у обычного мушкета.

Но в момент выстрела…

Я начал штриховать область порохового заряда.

— … Бах! — прошептал я, чиркая углем стрелки векторов давления.

Резкий удар газов. Давление в сотни атмосфер бьет в дно пули. Но дно — полое. Стенки тонкие. Расширяющийся газ работает как клин. Он мгновенно раздувает, распирает «юбку» пули. Мягкий свинец расширяется и намертво врезается в нарезы ствола.

Обтюрация. Герметичность. Ни один кубический сантиметр газа не уходит впустую. Вся энергия идёт на разгон. А нарезы закручивают снаряд, превращая его в смертоносное сверло.

Я чертил, забыв про боль в щеке, про голод, про Ламздорфа. Это была магия инженерии высшего порядка.

— Затвор, — напомнил я себе, переворачивая лист.

В статье писали про казнозарядность. Если уж делать вундервафлю, то по полной. Заряжать лежа, на бегу. Не вставая в полный рост под картечь, чтобы орудовать шомполом.

Я набросал грубую схему. Откидной затвор. Винтовой? Или клиновой? У меня нет станков. У меня даже кузнеца и напильников нет. Но кузнец должен быть при дворе, но явно не гуру-мастер. Значит, винтовой. Как водопроводный кран. Грубо, надежно, герметично. Два оборота рукояти, открыл «казну», вложил бумажный патрон с пулей, закрыл, капсюль… Стоп, капсюлей еще нет. Значит, кремень. Пока кремень. Но поджиг снизу или сбоку.

К рассвету вокруг меня валялись шесть исписанных листов.

Мои пальцы были черными от грифеля и угля. Глаза слезились. Но передо мной лежал проект не просто ружья.

Это был геополитический аргумент.

Я смотрел на чертеж пули Минье и видел, как меняется баланс сил.

Оружие, которое бьет в три раза дальше. На 800 шагов вместо 200.

Оружие, которое кладет пулю в голову ростовой мишени, а не в «ту сторону».

Оружие, которое сделает пехотную цепь смертельной для артиллерии противника.

Если я дам это Николаю… Если я покажу это Александру…

Кто посмеет тронуть инженера, который придумал, как превратить русскую армию в машину смерти? Ламздорф? Да он сам будет сдувать с меня пылинки, лишь бы я не унес секрет французам или англичанам. Потому что такая винтовка — это победа в войне еще до её начала.

— 1850-е против 1810-го, — усмехнулся я, чувствуя, как потрескавшиеся губы расползаются в злой ухмылке. —