Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Здесь был другой звук. Резкий и сухой щелчок. Тцнк!

Так лопается струна на гитаре, когда её перетянули. Так звучит трос под натяжением, когда его целостность нарушается мгновенно и насильственно.

Инстинкты двадцать первого века, воспитанные на голливудских боевиках, заорали: «Кувырок! В сторону!». Но тело, это чужое, грубое тело крепостного мужика, сработало быстрее мозга. Оно не прыгнуло. Оно вжалось.

Я даже не понял, что произошло.

Грохот ударил по ушам, выбивая воздух из лёгких. Пол под ногами подпрыгнул, как палуба корабля в шторм. Облако пыли взметнулось вверх, мгновенно забивая нос и рот, ослепляя и дезориентируя.

В полуметре от моих сапог лежал монстр.

Дубовый брус. Сечением, наверное, двести на двести. Черный и тяжелый, как надгробная плита. Полтора центнера мёртвого дерева, упавшего с высоты четырёх метров с ускорением свободного падения.

Физика, бессердечная ты сука. Если бы эта штука попала мне в макушку, мои мозги пришлось бы отскабливать от паркета шпателем. Меня бы просто вбило в этот пол, как гвоздь.

Я стоял оглушенный и смотрел на брус.

Почему я жив?

Я не уворачивался. Я не был Нео из «Матрицы».

Меня спасла не реакция. Меня спас рефлекс раба.

За месяцы жизни в подвале, за сотни оплеух и тычков, я, сам того не замечая, усвоил главное правило дворцового трафика: «Знай своё место». Холоп не ходит посередине коридора. Там ходят господа. Там ходят офицеры. Там ходят люди. А ты — тень. Ты жмешься к стене. Ты втираешься плечом в камень, чтобы стать незаметным, чтобы не мешать и не отсвечивать.

Я шёл, притираясь к стене. Словно побитая собака.

И именно поэтому дубовая смерть, рассчитанная на идущего уверенно по центру человека, промахнулась.

Но не совсем.

Боль пришла с задержкой в пару секунд. Острая и горячая. Словно кто-то приложил к лицу раскаленный прут.

Я поднес руку к щеке. Пальцы тут же стали скользкими и теплыми.

Кровь. Много крови.

Брус, ударившись о камень, разлетелся веером острой щепы. Один из осколков, длинный, как кинжал, хлестнул меня по лицу.

Я чувствовал, как по шее, за воротник кафтана, течет густая, липкая струйка. Рассекло глубоко. Может, до самой скулы.

Боль наконец догнала сознание. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь в виски болезненными толчками. Мир обрел неестественную резкость. Я видел каждую пылинку в луче света, пробивающемся из пыльного окна. Я чувствовал запах собственной крови.

Я медленно поднял голову вверх.

Туда, откуда прилетел привет от генерала.

Деревянные леса уходили под потолок. На одной из перекладин болтался обрывок пенькового троса. Толщиной с большой палец. Такой трос может удержать быка, не то что брус.

Он не лопнул. И не перетерся.

Конец веревки болтался на высоте, покачиваясь, как маятник. Срез был чистым. Белым. Свежим, как срез яблока. Никаких размочаленных волокон. Никакой гнили.

Его срезали. Острым ножом одним уверенным движением.

— Господи Исусе! — раздалось сверху. — Батюшки светы!

На лесах засуетились тени. Вниз по приставной лестнице, грохоча сапогами, скатились двое рабочих. Мужики в грязных фартуках, с перепуганными, заросшими бородами лицами.

— Живой? — один из них, старший, подскочил ко мне, но остановился в двух шагах, увидев мою окровавленную щеку. — Ох ты ж напасть какая… Гнилая веревка, гнилая, вот те крест истинный!

Он закрестился, тряся жидкой бороденкой. Второй поддакивал из-за его спины:

— Гнилая, чисто труха! Мы уж сказывали приказчику, а он всё «держит, держит»… Чуть лиха не случилось!

Я смотрел на них сквозь кровавую пелену.

Они врали. Врали плохо и неумело, отводя глаза. Они знали, что веревка была новой. Они знали, кто приказал её подрезать. И они знали, кого здесь ждали.

Балка упала не через три дня. Она упала на следующий. Ламздорф не умел ждать. Его «три дня» были блефом, усыплением бдительности. Он хотел закрыть тикет немедленно. С пометкой «Несчастный случай на производстве».

Я мог бы заорать на них. Мог бы ткнуть носом в белый срез наверху. Мог бы потребовать позвать управляющего.

Но какой смысл?

Их слово против моего. Слово православных мастеров-плотников, за которыми стоит генерал-адъютант Его Императорского Высочества, против слова подозрительного «немца» без документов, которого пять минут назад чуть не размазало по полу.

«Несчастный случай». Идеальное преступление.

Я молча прижал к щеке рукав кафтана. Грубое сукно мгновенно намокло, впитывая кровь.

— Идите к черту, — хрипло бросил я.

Я перешагнул через брус. Обошел его, как обходят труп врага, который всё-таки не смог тебя убить.

Я шел к выходу из коридора. Ноги были ватными, их приходилось переставлять усилием воли.

За мной на пыльном полу оставалась цепочка красных капель. Идеальная дорожка для следопыта. Вот только искать меня никто не будет. Меня будут добивать.

До котельной я добрался на автопилоте. Саввы не было — и слава богу. Мне не нужны были сейчас его оханья и суеверные взгляды.

Я рухнул на кучу угля у самой печи. Тепло ударило в лицо, но озноб не проходил. Меня трясло. Зубы выбивали дробь. Это был отходняк. Шок.

В дрожащем свете огня я нащупал ведро с водой. Зачерпнул горстью, плеснул в лицо, смывая пыль и кровь. Рана вспыхнула новой болью, резкой и отрезвляющей.

Я достал из кармана тряпицу. Чистая ветошь и прижал её к щеке.

Больно.

В моей голове, как в консоли при критическом сбое, бежали строки кода. Варианты.

Бежать — поймают.

Доложить — проигнорируют.

Драться — недостаточно ресурсов.

Я смотрел на пляшущие языки пламени.

Ламздорф перешел черту. Он не просто хочет меня выгнать. Он хочет меня убить. И у него есть для этого всё. Он может уронить на меня потолок, отравить еду, подстроить пожар.

А у меня?

У меня есть лопата. Есть мальчик-подросток, который верит, что я волшебник. И есть глубокий, рваный порез на лице, из которого сочится жизнь.

Я прикрыл глаза. Щеку дергало.

Логика подсказывала: партия проиграна. Король под шахом, ферзя нет, пешки разбежались.

Но я сидел у огня и понимал одну простую, страшную вещь. Идти мне некуда. За стенами дворца меня ждет холод и голод. Здесь же меня ждет Ламздорф.

Выбор невелик.

* * *

Сидеть в глухой обороне — это тактика, которая гарантированно ведёт к поражению. Любой сисадмин скажет вам: нельзя вечно латать дыры в фаерволе, когда трафик валит терабайтами. Рано или поздно найдется та самая уязвимость нулевого дня, тот самый пакет данных, который обрушит всю систему.

Ламздорф играл без правил. У