Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Свинцовое небо нависало над ним тяжелой крышкой гроба. А внизу, на этой серой сцене, разворачивался спектакль, от которого у меня, человека двадцать первого века, внутренности скрутило в тугой узел.

Солдаты. Сотни людей в темно-зеленых мундирах стояли в две шеренги, образуя длинный живой коридор. Они замерли, словно текстуры в зависшей игре — ни вздоха, ни движения. Идеальная геометрия.

— Прогоняй! — рявкнул кто-то на другом конце строя, и этот крик, усиленный морозным эхом, хлестнул по ушам.

По живому коридору вели человека.

Он был раздет по пояс. Спина — сплошное кровавое месиво, напоминающее сырой фарш. Руки его были привязаны к ружьям, за которые его тянули вперед два унтер-офицера. Но самое страшное было не в этом.

Самое страшное — это звук.

Вжик. Чвак.

Вжик. Чвак.

Свист шпицрутенов (гибких прутьев), рассекающих воздух. И тупой, хлюпающий звук удара о плоть.

Я зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. В моем времени насилие было картинкой на экране, новостью в ленте Телеграмма, которую можно пролистнуть. Здесь оно было реальностью. Я видел, как спина несчастного содрогается, как брызжет кровь, попадая на белые лосины стоящих в строю. Но никто не отворачивался. Механизм работал. Удар — шаг. Удар — шаг.

— Тверже! Тверже бить, канальи! — надрывался офицер, идя вдоль строя.

Я хотел закрыть глаза, спрятаться обратно в навозную тьму, но взгляд зацепился за группу людей, стоявших недалеко, на возвышении, словно в VIP-ложе этого театра абсурда.

Офицеры.

Золотое шитье, треуголки и надменные позы. Они наблюдали за экзекуцией с отстранённым вниманием, в котором не было ни участия, ни интереса.

Но один из них выбивался из общей картины.

Совсем мальчишка.

Долговязый, вытянувшийся в струнку подросток в мундире. Он стоял, выпрямив спину так, будто проглотил тот самый шпицрутен.

Я присмотрелся, щурясь от порывов ветра. Лицо бледное, почти восковое. Глаза большие, светлые, но остекленевшие. Они смотрели строго перед собой. Он не видел кровавую кашу, в которую превращали солдата. Он смотрел в сторону, сквозь стены дворца, куда-то в пустоту, пытаясь отключиться, уйти в офлайн.

Его левая рука лежала на эфесе маленькой, явно детской шпаги. Пальцы в белой перчатке сжимали рукоять.

Пазл в голове сложился воедино.

Николай⁈

Догадка обожгла мозг. Великий князь Николай Павлович! Будущий Император Всероссийский, Николай Палкин. Тот самый, чьё имя станет синонимом железной дисциплины, палочной муштры и удушающей бюрократии. Выходит, сейчас самое начало XIX века?

Я незаметно подкрался поближе из интереса.

Сейчас передо мной был не бронзовый монумент и не суровый мужчина с бакенбардами из учебника истории. Это был напуганный, одинокий ребенок, психику которого ломали прямо здесь, на этом плацу, вместе с тем солдатом.

К нему наклонился высокий, сутулый старик. Генерал. Золота на мундире столько, что в XXI веке хватило бы закрыть ипотеку в Москве. При чем, внутри Садового.

— Ваше Высочество, — донес ветер его скрипучий и неприятный голос. Тембр был таким, словно кто-то тащил камень по стеклу. — Не отворачивайтесь. Смотрите. Это есть необходимая наука.

Мальчик едва заметно дернул щекой, но головы не повернул.

— Мягкосердечие — непозволительная роскошь для Романова, — продолжал генерал, и я узнал эти интонации. Так говорят токсичные начальники, упивающиеся своей властью. Ламздорф. Матвей Иванович Ламздорф, воспитатель великих князей. Садист, который, колотил будущих императоров, как сидоровых коз. — Взгляните же! Порядок держится на страхе и неизбежности кары. Вы должны видеть. Вы должны привыкнуть. Где ваша твердость? Плечи опущены, взгляд блуждающий… Стыдно-с!

Николай судорожно сглотнул. Я видел, как дрожит уголок его рта, единственный признак того, что он еще живой человек, а не оловянный солдатик.

— Я смотрю, генерал, — тихо, ломким подростковым басом ответил он. — Я смотрю.

В этот момент очередной удар шпицрутена совпал с тишиной, и звук разорванной плоти прозвучал особенно громко. Мальчишка моргнул, но не опустил глаз. Он «сохранял лицо», убивая в себе жалость, сантиметр за сантиметром.

Я был в этом чужом, вонючем теле и понимал: именно сейчас, в эту секунду, рождается тот самый «Николай I», которого будет ненавидеть половина интеллигенции моего будущего за превращение насилия в норму, а человека в винтик. И рождается он не из величия, а из страха и боли под присмотром старого садиста.

— Смотрите лучше, — наставительно прокаркал Ламздорф, положив тяжелую руку на плечо воспитанника. — Боль очищает. И того, кого бьют, и того, кто смотрит.

Меня едва не вырвало.

«Очищает. Ага. Пожилой дегенерат при власти».

Я отполз назад, в тень, стараясь не скрипеть снегом. Холод больше не казался таким страшным. Куда страшнее был этот ледяной взгляд подростка, и та бездна, в которую его толкали.

Ну-с, добро пожаловать в XIX век, Максим. Тут не просто бьют, а душу вынимают, чтобы вставить вместо нее устав караульной службы.

Но мой план по стратегическому отступлению рухнул быстрее, чем криптобиржа во время кризиса.

Стоило мне сделать шаг из спасительной тени, как мир вокруг крутанулся на сто восемьдесят градусов. Сильная, пропахшая луком и махоркой хватка сомкнулась на моем плече капканом.

— Попался, шельма! — гаркнули мне прямо в ухо, и барабанная перепонка жалобно пискнула.

Я дернулся, пытаясь сбросить захват. Ага, конечно. Тяжелый кулак просто припечатал меня между лопаток, вышибая остатки воздуха и самообладания.

Я рухнул на колени. — Гляди-ка, Митрич, кто тут у нас! — раздался второй голос, помоложе и позвонче. — Пока барин экзекуцией любуются, эта тварь по сараям шарит!

— Ворюга, — уверенно заявил «Митрич». — Или беглый. Тащи его к управителю, там разберутся.

Меня вздернули на ноги, как набитый соломой мешок. Я попытался что-то сказать, но язык, онемевший от холода и шока, выдал лишь невнятное мычание. Два дюжих молодца в дворцовых ливреях, надетых поверх тулупов, не были настроены на светскую беседу. Они поволокли меня прочь от плаца, где все еще свистели шпицрутены, в сторону хозяйственного крыла.

Ноги заплетались. Сапоги, казавшиеся кандалами, скользили по ледяной корке. Меня тащили быстро, как тушу на разделку.

— Документов нет, рожа опухшая, — переговаривались конвоиры, обсуждая меня как баг в коде, после того как на ходу обшмонали. — Точно с каторги сбежал. Шкуру сдерут.

Паника начала затапливать сознание. «Шкуру сдерут». Здесь это не идиома. Это, мать его, пункт в расписании дня. Если меня сейчас запишут в беглые холопы — пиши пропало. Забьют, как того солдата. Или отправят в Сибирь пешком, если повезет выжить.

Нужно что-то делать. Думай, Максим. Думай! Твой мозг — твое единственное оружие