Сухой Лиман - Павел Смолин
Нож Гарика — в руку.
В голове прокручивал: подойти со спины, левой рукой за рот, правой — в шею снизу вверх. У него в руках карабин или пистолет, неважно — он не успеет поднять. Если он один — закрыть рот сильно, не дать крикнуть. Если рядом второй — Калюжный его берёт одновременно. Если что-то пойдёт не так — Сашка стреляет, мы рвём в обратную сторону.
Я выглянул перед последним кустом. До двоих было метров пять. Я их теперь видел: один сидел на корточках, курил; второй стоял, положив руки на висящий на шее бинокль и что-то тихо говорил. У того, что сидел, на коленях лежал карабин. У стоящего — кобура с пистолетом на ремне.
С другой стороны холмика — лёгкое движение. Калюжный на позиции.
Я выждал секунду. Сидящий поднёс папиросу к губам — рука у него поднялась к лицу, голова чуть откинулась.
Вдохнув, я пошел.
Три шага — он не успел даже начать оборачиваться. Я левой рукой накрыл ему рот сверху, правой — в шею снизу. Нож вошла легко, а потом уперся. Я нажал. Часовой дёрнулся, папироса упала.
Слева я услышал короткий хрип — Калюжный сделал то же со вторым. Звук тела, оседающего на землю.
Тишина. Я опустил труп на землю, вынул и вытер о его форму нож.
Выпрямился. Калюжный поднялся с другой стороны.
— Хорошо работаете, товарищ мичман, — похвалил я и подошел к ящику.
На нем стоял полевой телефон с воткнутым проводом. От разочарования я выматерился и пожаловался:
— Я думал, что тут радио!
Резко обернувшись на шум, я увидел Равиля и расслабился.
— Больше не делай так, — предупредил на будущее.
— Виноват, — буркнул он с довольным видом.
Тихий, а Сашку я слышу справа — с пары метров где-то. Неплохо.
Калюжный тем временем обыскивал наблюдателя. Бинокль, планшет (карта в наличии — Петро показал мне ее уголок и убрал обратно) — отлично. Винтовка и нож — понятно. наблюдателя, две винтовки, два ножа и…
— Сань, вроде твой размер.
…Почти новые сапоги пацану.
— Старые не бросай, — предупредил Сашку Калюжный. — Бережной на то и Бережной.
Тихо посмеялись, но расслабляться нельзя — я быстро обыскал часового, Петро дошмонал наблюдателя, Равиль пошерудил в ящике под телефоном — две гранаты — мы распихали добро по вещмешкам для вдумчивой дележки у костра, и я презрительно посмотрел на полевой телефон. Старый, с круглой ручкой сбоку. Нахер ты нужен? Но придется взять — старлею покажу, пусть тоже погрустит.
Я достал нож, перерубил провод…
— Цепляй, — указал Сашке на телефон.
Тяжёлый, килограмм пять. По очереди нести будем.
* * *
Метров за триста до нашей передней мы услышали выстрелы.
Не наши. Откуда-то справа, у соседей. Ракета поднялась в небо — белая, осветительная. Петро выматерился.
— Ниче, — успокоил я. — Не на нас.
Но лучше ускориться. Метров за сто до позиции я остановился:
— Свои!
Почти паническая возня дала понять, что караульная служба несется плохо.
— Свои? — через пару секунд напряженно переспросил часовой.
— Свои, — подтвердил я. — Сидорин.
— А! — расслабился он. — С возвращением. Удачно?
Мы перевалили через бруствер. Я аккуратно опустил телефон — метров за сто до позиции забрал, чисто покрасоваться — на дно окопа:
— Во, добыли!
Часовой уважительно цокнул языком. Сашка плюхнулся рядом со мной, тяжело дыша. Калюжный — ровно, как будто не бегал. Хасанов — почти бесшумно.
— Бережной заставит делиться, — сказал я своим по пути. — Поэтому добычу смотрим прямо щас, — свернул в тень чьей-то ячейки.
Сане — сапоги, уже вручены, поэтому стальные часы отходят Равилю. Татарин взял спокойно, надел. Петро не без гордости посмотрел на часы собственные — серебряные, на Дальнике нашел. Табак — на равные доли.
— Бросал бы ты курить, пока молодой, — посоветовал Калюжный Сашке.
Початая пачка папирос — всем по две, мне — ни одной, потому что я забрал стильную перьевую ручку из планшета наблюдателя.
— Бедно жили, — вздохнул Петро, потому что на этом трофеи кончились. — Винтовку себе беру.
— Это с Бережным сам договаривайся, — хохотнул я.
* * *
Сонный Кравченко сидел и пил чай. Мешки под глазами, морщины на лбу.
— Двое снято, аппаратура взята, провод перерезан, — докладывал я. — Документы здесь, — выложил планшетку на стол. — Бинокль у Калюжного, штатный я сдам на склад. Стволы — туда же.
Кравченко молча разворачивал планшетку. Достал блокнот и карту, посмотрел.
— Хорошо, — сказал. — Комбату передам, он разберется. Потери?
— Пара сапог, товарищ старший лейтенант — не донесли, боец — в трофейных.
«Хитрожопости», как говорит Бережной, или «армейской смекалке», как говорю я, пацан тоже учится, поэтому сапоги «потерял» на середине пути.
Кравченко изобразил что-то похожее на улыбку.
— Хорошо, — посерьезнел. — По-хорошему, я должен доложить о тебе комбату, для перевода в разведвзвод, но буду честен — здесь ты нужнее.
— Понимаю, товарищ старший лейтенант, — кивнул я.
У батальона другие задачи, а вот так, поблизости, точечно, работать некому. А еще я не хочу светиться. С этим уже частично провал, но не помирать же под минометом было?
— Не понимаешь, — покачал головой старлей. — У меня половина роты — пацаны. Им нужен кто-то, кто может показать, как воевать с холодной головой.
В груди неприятно шевельнулось. Мне-то плохо, а этому, из учебки пацанов в землю класть каково?
— Иди отдыхай. Утром поговорим.
Вспомнив о важном, я настучал на часовых:
— Товарищ лейтенант, почти на рукопашную к третьему посту подползли. Вчетвером. С телефоном.
— Разберусь. Все?
— Так точно!
* * *
Когда я вышел из землянки старлея, ночь уже отступала. Восток серел. Калюжный стоял за углом, ждал.
— Ну?
— Похвалили.
— Та лана.
— Угу.
Он молча достал из вещмешка свёрток. Развернул. Сало — желтоватое, с чёрной перчинкой, в обёртке из старой газеты. Кусок ломтя серого хлеба к нему. Небольшой ножик.
— Откуда?
— Та звидки. У земляка вчера выменял на флаконы спирта.
— Какие флаконы?
— Та после Дальника выменял у санитаров.
Я хмыкнул.
— Растёт хозяйство, Петь.
— Растёт, Васько.
Мы сели на брёвна за землянкой. Калюжный отрезал две тонких пластинки
